Олег Савощик – Небо Гигахруща (страница 50)

Звук выстрела ворвался в спор, перебивая разгоряченных участников с наглостью хамоватого забулдыги, потушил грызню, как спичку сквозняком. Где-то в темноте, на другом конце распределителя, цокнула о стену пуля.

Завоевав их внимание, я спрятал пистолет обратно в карман.

– У нас вроде есть командир.

– Серег, ну ты-то куда? – севшим голосом спросил Вовчик.

– Именно! – У Зои во рту будто лязгнул затвор, пресекая дальнейшие препирания. – Кто собирается оспорить приказ, пожалуйста, мы оставим вам багры и топоры. Остальные – за мной.

– Тебе никакая профилактика не поможет, – процедил Вовчик. – Пока ты останешься такой истеричной сукой, все мужики от тебя разбег…

Зоя резко развернулась и двинула его кулаком так, что противогаз перекосило. Хороший вышел удар, меня такой точно бы свалил, но Вовчик лишь пошатнулся на одной ноге.

– Ты чё, сявка? – ошалело заорал он, держась за ухо здоровой рукой и замахиваясь протезом.

– Вова!.. – Помешать ему я бы не успел.

Зоя стояла спиной ко мне, и я не знаю, что бывший ликвидатор в ту секунду увидел в ее глазах, но протез он опустил.

– Разведаю ближайшую лестницу. – Зоя вспомнила про обслюнявленную Щелкуном прядь, отыскала ее на голове и без колебаний срезала взмахом ножа. Проверила затвор, ни на кого не глядя. – Готовность две минуты.

И ушла, оставив нас наедине с молчанием.

Близнецы принялись дозаряжать барабаны автоматов, Кортик паковал инструмент, Лазарев топтался на месте, как неприкаянный. Я буравил взглядом Вовчика, пока тот поправлял противогаз.

– Был у нее мужик, – сказал Сибиряк таким тоном, будто до последнего сомневался. – Да че мужик… муж законный. Толковый. Пропал в одной из экспедиций. Ты это… железяками тут больше своими не размахивай. Мы знаем, как отсюда выбраться. Вы – нет. Усек?

– Усек, – буркнул Вовчик.

Где-то вдалеке – в десяти этажах, а может, чуть повыше, – застучали зубы.

Нельзя умирать, напомнил я себе.

***

Под словом «убежище» я понимал что-нибудь попроще: надежную жилую ячейку или даже забаррикадированный этаж, но никак не целый охраняемый комплекс.

Здесь нас ждали двойные гермы и автоматическая система очистки: сначала обдало из шлангов, смывая с наших костюмов остатки слизи и биомассы в канализационную решетку, а затем подключились пульверизаторы с дезинфицирующим раствором.

С ног до головы мокрые и провонявшие химией, мы предстали перед встречающими. Рыжий, заросший, безобразно растрепанный мужчина, напоминающий гигантскую мочалку в халате, явно был главным. Пока Зоя что-то бегло обсуждала с ним вполголоса, его сопровождающие коротко кивнули, приветствуя остальную ее команду, и прилипли настороженными взглядами к нам с Вовчиком. Лазарев отчего-то не вызвал у них интереса: то ли они попросту его не заметили, то ли он не показался им опасным.

Они носили Ералаши, но я бы скорее поверил в милость тварей Самосбора, чем в то, что эти двое ликвидаторы.

Нас повели по слабо освещенному помещению, мимо незнакомой мне техники, среди баков и труб. От металла исходила едва различимая вибрация, гудели электронасосы, чавкало в шлангах, которые приходилось переступать, горели огни индикаторов на приборных панелях.

– Деактиваторы, – произнес Лазарев, поравнявшись со мной. – Еще и работающие… Да здесь же ферма! А вот и электролизер…

И он принялся объяснять, что это за агрегат, хотя я и так помнил со времен техникума. Но Лазарева лучше было не перебивать, болтовня – это его способ справиться с волнением.

– … перерабатывает электричество, углекислый газ и воду в ацетат. Видите ли, дикая флора Гигахруща в большинстве своем способна выживать или с минимальным количеством света, или в полной темноте, но пригодных в пищу видов среди нее недостаточно. Модифицированная же флора ферм куда более требовательна к фотосинтезу. Для его обеспечения используются специальные лампы, но и это не так просто, как может показаться, ведь нужно учесть множество факторов: интенсивность излучения, цветовую температуру, спектральные характеристики… А, поглощая ацетат, тот же мицелий использует его для строительства основных молекулярных блоков, необходимых для роста и развития. Именно грамотный подбор электромагнитного излучения, ацетатная среда и достижения биоинженерии выступают гарантом повышенной, а главное, стабильной урожайности современных ферм…

Рыжий, шедший первым, остановился и заинтересованно обернулся:

– Разбираетесь?

– Немного, – слегка смутился Лазарев.

– О-о-о! Тогда вы оцените! От вас, кстати, слегка несет блевотиной… Так вот, мне удалось повысить количество производимого ацетата, при этом вдвое снизив затраты соли! Личная разработка, нигде в Хруще такого не увидишь.

– Ну начало-ось… – Зоя закатила глаза.

Рыжий успел подхватить нашего ученого под локоть и увлечь куда-то в сторону. Я совсем перестал понимать, о чем они говорят. Спросил, пользуясь заминкой:

– Откуда здесь электричество?

– Кортик подсобил. – Сибиряк кивнул на притихшего техника.

– Не я один, конечно, – скромно ответил тот. – Реакторы в заброшках не работают, ту же «Е-шку», где живет Пилюлькин, или «ИЗ-четырнадцать» питают специальные магистрали, проложенные от обитаемых зон. Ну мы как бы… позаимствовали у них немного энергии.

– Руки у него из жопы, но золотые! – Сибиряк расплылся в добродушной улыбке.

– И что вы здесь выращиваете? – Вовчик в очередной раз огляделся. – Говняк? Если о вас никто не знает, кто зачищает этажи?

Один из наших провожатых хлопнул по цевью Ералаша, сказал просто и без бахвальства:

– Справляемся.

– Вы тут особо не глазейте… – начал было Сибиряк, но Зоя его прервала, устало прикрыв лицо ладонью.

– Достаточно. Ты же видел, нашего агронома уже понесло. Они всё увидят и всё узнают. Или вышвырни их за дверь прямо сейчас, или смирись и пойдем. Но оставь эту тему.

Мы не стали ждать рыжего с Лазаревым, те с головой погрузились в устройство электролизера.

«ТЕПЛИЦЫ» – гласила табличка на двери. Незнакомое, но интуитивно понятное сочетание букв навевало на изнуренный разум мысли о большом одеяле, разогретом биоконцентрате и горячем душе. Хорошее слово, ласковое, ничего общего со стерильными больничными наименованиями.

А за дверью начинался самый необычный этаж из всех, что мне доводилось видеть. Стены из прозрачного оргстекла и перегородки из белой матовой пленки делили его на секции. Пленкой был покрыт и пол, только черной, и под ней пружинило что-то еще, мягкое, но упругое. В секциях на козлах по несколько рядов стояли продолговатые желоба из многослойного гипсокартона, наполненные чем-то вроде жирной грязи вперемешку с биомассой. Над желобами – где-то повыше, а где-то почти впритык – на длинных шнурах висели лампы, их коническим рефлекторам предназначалось не выпустить свет из тесных границ, не расплескать такое дорогое для фотосинтеза электромагнитное излучение.

Кортик, отвечая Вовчику, объяснял, что металлогалогенные лампы с синеватым оттенком чаще используют в вегетативной фазе, а натриевые, с красноватым, – в репродуктивной. Когда он добрался до ламп с ослепляюще белым светом, я почти не слушал, увлеченный увиденным.

Что бы здесь ни пытались вырастить, это никак не походило на грибы, плесень или мох.

– Невероятно… – раздался позади голос Лазарева. – Это же не то, что я думаю? Невероятно!

Ученый носился между секциями, вжимая пальцем очки себе в переносицу и тыкаясь лбом в оргстекло. Работники, собирающие образцы по ту сторону – здесь возьмут кусочек грязи, там отщипнут от развесистой зелени, – смотрели на него неодобрительно.

Я только сейчас заметил, что каждая прозрачная стенка подписана фломастером: табак, горошек, помидор…

– Овощные семена, которые удалось найти, отличаются повышенной выживаемостью. – Рыжий возник тут как тут. – А использование ацетатной среды подняло урожайность в полтора раза! Но этого мало, ничтожно мало…

Овощные… Овощи! Если порыться на дне Гнилонета, можно откопать целые архивные ветки, где люди развлекают себя теориями о еде не из тюбиков. Якобы каждый мог вырастить ее для себя сам, якобы по вкусу она превосходила любые концентраты и сублиматы и чуть ли не лечила все известные болезни.

– Па-партия з-знает? – Лазарев снова начал заикаться. – Это же п-прорыв!

Рыжий скорчил гримасу, как если бы ему наступили на ногу.

– Разве они поймут, не слушая? «Дисбаланс производственной сферы», как же! Мне никто не верил! Ну ничего, мы еще посмотрим… Мы обустраиваем лабораторию, но нам не хватает толковых генетиков, одни профаны, – настоящая с этим беда! Партия мыслит цифрами. Когда мы сможем приблизить урожайность к показателям обычной фермы, им всем придется признать! Вы только представьте: каждый пролетарий однажды сможет положить семье на стол помидор или кукурузу, только представьте!

Лазарев восхищенно кивнул.

– Теперь вы смекнули, товарищ ученый? – спросил Сибиряк с нажимом. – Смекнули, почему не должны болтать?

Лазарев снял очки и, прочистив горло, впервые на моей памяти избавился от своего лекторского тона:

– Вы заметили верно, я человек партийный. И я действительно верю, что Партия приведет нас к светлому будущему. Но еще я верю, что если бы Партия меньше ресурсов тратила на войну со своим народом и больше на исследования, то это будущее наступило бы куда скорей. Раз того от меня требует наука, я буду молчать.