Олег Савощик – Небо Гигахруща (страница 47)
Не знавший смазки механизм затвора заклинило; сколько они ни пыжились, не смогли сдвинуть рычаг ни на миллиметр. Дверь затрясло под ударами, в образовавшуюся щель просунулась клиновидная морда с зубами-иглами, и Вовчик тотчас саданул ее протезом. Хрустнул вытянутый череп и исчез, но напор на дверь не ослаб. Твари были не слишком крупными, скорее удивительно сильными, и действовали сообща.
– Навались!
– А ну дай сюда! – Вовчик схватился за скрежещущий рычаг, тот надсадно скрипнул и остался у него в руке. – Сука!
– По команде, на два-три! – Зоя уже заняла позицию с винтовкой наготове.
Я тоже достал пистолет, рукоять скользила в измазанной перчатке.
– Два. Три!
Близнецы отпрыгнули от гермы, одновременно вскидывая автоматы.
Ничего не произошло, дверь оставалась на месте, стих даже писк по другую сторону. Несколько минут мы целились в тишине, лишь протяжно сипел в противогазе Лазарев.
Послышался дробный стук, ничуть не похожий на то, что издавали твари ранее. Так стучат зубы. Звук этот отчего-то царапал нервы, как надоедливый волос на нёбе или вросший ноготь.
– Ме-едленно… – вполголоса протянула Зоя и попятилась.
Остальные последовали ее примеру, не сводя мушек с двери. Похоже, от этого стука не мне одному стало не по себе.
Оборвался он, как и возник, неожиданно. Тогда мы решились осмотреться, куда нас занесло. Помещение походило на фабричную столовую, где все столы и лавки поросли ороговевшими наростами, напоминающими ушные раковины. Мы не стали приближаться, двинулись вдоль пустующей кухни, в каких поварихи разводят биоконцентрат, толкут пюре из размоченных сухарей и варят кисель из съедобного мха. Здесь же в кастрюлях можно было найти только слизь.
Мы практически пересекли этаж, когда позади хлопнула дверь, и нас нагнал знакомый писк. Зоя решила подняться по широкой лестнице, ведущей в цеха, и встретить тварей огнем сверху. Пока она раздавала указания, кто-то спросил:
– А где Влад?
Лучи фонариков заметались по стенам.
– Был здесь…
– Ну ёб его… – ругнулась Зоя. – Я же просила так не делать.
Писк приближался. Когда к нему прибавились влажные шлепки и он сорвался на визг, я понял, что твари умирают. Умирают без единого выстрела, по очереди, но неотвратимо.
«Сами увидите», – обещала нам Зоя перед выходом.
И мы бросились обратно по лестнице, чтобы увидеть.
Весь свет сошелся на черной фигуре Влада. Кровь ручейками стекала по его химхалату, капала с топора. Лицо скрывалось за противогазом, но я почему-то был уверен, что выражение его такое же картонное, как и всегда.
Вокруг валялись с десяток порубленных лохматых тушек.
– Ну я же просила… – вновь начала Зоя, но ее слова потонули в одобрительном свисте.
Владу восхищенно жали руки, хлопали по плечам. Даже Вовчик крякнул что-то уважительное.
Я не присоединился к поздравлениям. Человек, идущий на тварей Самосбора с одним топором, не вызывал во мне ничего, кроме ужаса.
***
Кортик вскрыл одну из
«Трешка» имела ту же планировку, что и наша с Вовчиком, но, нетронутая теплом жизни, казалась мрачной и неприютной. У меня сердце сжималось от вида серых обоев и серой бетонной пыли под ногами, от запустелых комнат, от шифоньеров без одежды и кроватей без матрасов, от кладовки и антресолей, не помнящих тяжести скопившегося хлама. От фильтра бренности, так грубо наложенного на воспоминания о доме.
Трубы загудели, прежде чем выдать нам порцию ржавой жижи. Таз отыскался под ванной. Чтобы его заполнить тонкой струйкой без напора, потребовалось немало времени и терпения, но воды хватило, чтобы кое-как отмыться от подсохших внутренностей твари.
На кухне все не помещались, и мы заняли большую комнату – в такой я жил с Полиной и Димкой. Стульев не было, кто-то разместился на каркасах кроватей, а кто-то прямо на своем вещмешке. Когда один из нас поворачивал голову с фонариком, тени на стенах приходили в движение, наползали на потолок. Словно хозяева этих обреченных мест осуждающе нависали над незваными гостями.
Хлопнула дверь, из коридора вернулись Кортик с Вовчиком. Мы принялись за еду.
Голодные, уставшие и поначалу немногословные, все понемногу оживали.
Близнецы с Кортиком перебрасывались нехитрыми остротами. Я наконец-то научился различать братьев, загадка решилась банальнее некуда: Левый был левшой, а Правый – правшой. Их спор о том, какая рука лучше годится для стрельбы, судя по всему, тянулся сквозь многие циклы.
Вовчик особо таиться не стал, и, когда выяснилось, что он служил в Корпусе, все заинтересованно подались к нему. Оказалось, что Сибиряк с близнецами – бывшие фронтовики, только отправляли их зачищать килоблоки не от последствий Самосбора, а от антикоммунистических элементов.
– Это они нам шустро расписали, кто тут друг, а кто враг. Что народ, оказывается, не такой уж и неделимый, и что бить тех, кто верит в свободу мысли и капитала, дело весьма почетное. Ну а мы чё? Молодежь, вместо мозгов одна нитка в голове – разрежь ее, и уши отвалятся. Это потом у нас вопросики повсплывали, да поздно… Ну а кто резню пережил, те на хер никому не сдались. Труженику – фабрика, убийце – война, а бок о бок им Партия жить не даст. Нам предложили: или в ликвидаторы, или на окраинные блоки, выходит, сюда.
– Правильно выбрали, – одобрил Вовчик.
Они потом еще долго что-то обсуждали вполголоса. Вспоминали молодость, которую разменяли на порох и кровь? Делились историями со службы? Я смотрел на них и думал, что Партия, вероятно, знает о таких людях чуть больше, чем те сами видят в зеркалах, потому и держит их порознь. Найди друг друга все те, кого обманул, предал, искалечил режим, соберись они вместе, и режиму не придется ждать ничего хорошего.
Влад прикончил свои тюбики раньше всех и дремал, привалившись к стене. Или делал вид. Топор он поставил рядом, ровно на расстоянии вытянутой руки.
– …Я тоже об этом думала. Первым делом мы тащим всю микроэлектронику, что найдем, редкие металлы, вроде того же цинка и лития, химию, причем зачастую элементарную, но оттого не менее полезную, типа двуокиси марганца или хлорида аммония. В общем, все, что в Гигахруще произвести или сложно, или попросту нереально.
Я пропустил начало разговора, но Зоя, кажется, соглашалась с Лазаревым, что название «незаселенные» подходит этим килоблокам куда лучше.
– Но подожди, ты сама себе противоречишь, – вклинился я. – Не само же оно тут все взялось?
– А если само? – с вызовом спросила она. – Найти промышленный склад – значит обеспечить десятки экспедиций маршрутом на много кварталов. Потому что ни за ходку, ни за сто ты все не утащишь. Они забиты, понимаешь? Забиты доверху. Не перебей ты меня, услышал бы самое интересное: если производство чего-то налажено, в заброшках ты этого не найдешь.
Она притихла, давая мне переварить мысль. Я посмотрел на Лазарева, тот со знанием дела кивнул.
– Проще объяснить на жратве, – добавил Кортик. – Ты никогда не найдешь здесь биоконцентрата, ни тюбика, ни баночки. Только если его не бросила другая экспедиция, конечно. Зато остальное…
– Кофе, – перебила Зоя. – Не сублимированный, а настоящий порошок из молотых зерен. И сигареты с табаком. Не с махрой из грибов и плесени, а с табаком!
Я начинал понимать логику: если кто-то покидал эти блоки, то почему не забрал с собой все редкости? Ладно склады, которые быстро не разгрузить, но прихватить коробок с кофе не составит труда.
– Сахар еще…
– Соль? – попытался угадать я.
– Ее производство как раз таки известно, – взялся объяснить Лазарев. – Пищевую соль получают выпариванием из сока определенных водорослей… Вот только оборот всех усилителей вкуса под строжайшим контролем Партии, поэтому процедура не сильно популярна.
– Крупы! – подсказал Левый, подслушав нас.
– И макарошки! – припомнил Правый.
– Жрать там, правда, нечего. – Кортик скривился. – Одна плесень или труха.
– А вот шокола-а-ад… – Зоя мечтательно закатила глаза.
Я даже не стал уточнять, что это. Вместо этого спросил:
– И тушенка?
Все посмотрели на меня.
– Тушенки нет, – ответила Зоя. – Если и была, то ее съели еще до нашего рождения. Это стариковские байки.
Я решил ее не переубеждать, и разговор медленно свернул ко сну.
***
Мне снилась тварь. Ее распирающая туша лопалась, расходилась по швам, как старая наволочка, окровавленные внутренности вываливались наружу и превращались в человеческие тела. Я перебирался через них, полз, хватаясь за склизкие спины и плечи, упираясь сапогами в чьи-то головы и животы. Тела ворочались, норовя то ли сбросить меня, то ли оказаться со мной лицом к лицу. Я знал, чьи это лица, но делал все, чтобы не смотреть…
Проснувшись, выбрался из комнаты на ощупь, заметил в кухне свет. Ожидал снова встретить Вовчика, но то была Зоя. Она сидела на столе, босая, в закатанном до колен галифе и в серой майке навыпуск. Курила, полуприкрыв глаза. Кожа на ее плече искрилась в отблеске стоявшей рядом лампы. Не знаю, на чем та работала – вроде как на сале тварей, – но воняла ужасно.