Олег Савощик – Небо Гигахруща (страница 17)

Что, если кому-то из воспитательниц велено не спускать с беременной глаз? Что, если она застрянет в шахте с этим своим пузом или свалится со стремянки и переломает себе все кости? Что, если забудет его инструкции и заблудится в лабиринте? А что, если…

Прочь, Гарин, гони прочь! Ты уже ничем не поможешь, никак не повлияешь, так нечего себя изводить. Хорош герой – если сейчас так перетрухнул, то чего от тебя в будущем ждать, какой опорой ты им станешь? Так, подставочкой хлипкой.

В будущее и впрямь заглядывать было боязно. Шилов сам, когда услышал, поперхнулся папиросным дымом, пришлось ему водкой дар речи возвращать. Но согласился, шельмец, согласился…

Придержит он у себя Ингу, пока она не родит, пока бабушатник нужный отыщется. А там, через квартал-другой, и Таня поспеет с пополнением. Вот тогда шиловский доктор, который ему лекарства «на сторону» выписывает, и сварганит справочку о двойне. Ждал ты, товарищ Гарин, одного, получай дуплетом, принимай поздравления, папаша.

В этой части Артем сомневался больше всего: не дело это, мать с ребенком разлучать. Но выбора не было, да и сама Инга не раз твердила ему, что младенец ей обуза. Останется еще убедительно объяснить Тане все эти выкрутасы, зачем ей к груди чужую кровь прижимать. Вся надежда, что сердце материнское не лифт, грузоподъемность там не прописана.

…Они перекусили всего раз пресным биоконцентратом из тюбиков, ликвидаторы не ели вовсе – не хотели снимать противогазы при посторонних? Томик в своем кресле успел поспать. Десяток килоблоков и без малого пятьсот этажей – дорога отняла добрую половину рабочей смены, прежде чем они остановились перед нужной гермой.

Ржавые потеки тянулись по мятой обшивке, рычаг затвора был то ли выломан, то ли спилен, по контуру пролег толстый, неаккуратный сварочный шов. За дверью надрывалась сирена, и не смолкала она вот уже триста восемьдесят пять суточных смен. Чуть больше цикла назад Самосбор занял этаж соседнего блока и остался.

Артем с мрачной отстраненностью подумал, что они приехали зря. Некого тут больше спасать – ни по ту сторону гермы, ни по эту.

Павлютин запустил нейростимулятор Томика через пульт, и мальчик весь сжался, осунулся, будто из него откачали весь воздух.

– Видишь точки? – нагнулся к нему Павлютин. – Видишь их?

Томик сполз в кресле, растекся лужей, закрывая голову руками. Бинт со лба сполз ему на глаза.

– Ответь!

– Вижу.

– Хорошо. А теперь сдвинь их. Перемести за эту герму.

– Как?

– Ты знаешь, главное попробуй.

– Я устал.

– Я знаю, мы все устали. Сделай это, и мы сразу поедем домой. – Ложь Павлютина как подгоревший сахар на ложке, испорченный леденец. – Сделай, и будешь кататься на лифте, сколько захочешь!

Ликвидаторы ждали на безопасном расстоянии, у лестниц. Павлютин двинулся к ним. Если что-то пойдет не так, разойдутся в стороны перекрытия или рухнет потолок, если исчезнет единственная преграда, защищающая их от Самосбора, трусы сбегут с этажа. Перед гермой остались Томик и Артем.

Какое-то время ничего не происходило, мальчик сдавленно постанывал, лицо его исказила мученическая гримаса, сквозь тонкую кожу просвечивали синие черви вен.

Гул пришел издалека, родился словно в самом сердце бетона, нарастая постепенно, как обороты центрифуги, мелкой дрожью отдаваясь в подошвах сапог, пока не заполнил все пространство; сам коридор стал одним большим проводником, медной трубой для звука, алюминиевой жилой для электрического тока. Артем завороженно смотрел, как осыпается со стен грязно-зеленая краска и бежит по ним рябь, бежит только в одном направлении – к двери.

На мгновение гул перекрыл даже звук сирены… и в следующую секунду оборвался, захлебнулся, не оставив после себя и эха.

Томик в кресле завалился вперед, сложился пополам, уронив руки так, что они практически доставали пола, голова его безвольно болталась, как на ослабленной пружине.

Артем бережно подхватил невесомое ватное тело, устроил обратно в кресле; липкое тепло с запахом металла побежало по пальцам. Кровь из ушей Томика щедро заливала воротник его рубашонки, струилась за шиворот, распахнутые глаза оставались неподвижны. Сирена походила на скорбный плач тысяч покинутых душ.

***

Павлютин отказывался остановиться хоть на минуту, метался, пойманный в ловушку, по кабине лифта. Усталость и разочарование сделали его движения порывистыми, истерично-дергаными, очки едва держались на покрасневшем кончике носа.

Самосбор не удалось закончить, а значит, чекист сдерет с них три шкуры.

В Артеме эта перспектива ничем не отозвалась. Его реальность сузилась до цветной картинки в темной комнате, ее спрессовало в прямоугольный картридж диапроектора, и вся обратная дорога к объекту пронеслась вереницей разрозненных слайдов, меняющихся с громким щелчком:

щелк, лестница;

щелк, другая;

щелк, бешеное лицо Павлютина;

щелк, полумрак технического тоннеля;

щелк, черный противогаз, зеленый кевлар;

щелк, мертвый мальчик в кресле-каталке;

щелк, лифт;

щелк, еще один…

Щелк!

Кабина раскрыла вертикальный рот, чтобы выплюнуть их обратно на этаж.

– Достаньте камень у него из головы, – бросил Павлютин подоспевшему Тарасову. – И полный отчет мне по вскрытию! У парня прямо-таки мозги вскипели, я должен знать все подробности.

Артем только успел заметить, как вытягивается у хирурга лицо.

– То-омик!

– Да вашу мать, откуда она здесь? Уберите ребенка!

– Интерна! А ну иди сюда, дрянь такая!

– Пульса нет. Подготовьте операционную… Пальпация сердечного толчка… нет отклика. Роговичный рефлекс… отсутствует.

– То-оми-ик!

– Да уведите вы ее!

– Живо в свою комнату, я сказала!..

На этаже будто разорвалась осколочная граната; голоса хирургов, матерщина Павлютина, детские вопли и ругань всполошенных воспитательниц разлетелись во все стороны, барабанным боем отразились в стенах.

Щелк, за спину безучастному ликвидатору, подальше от траектории осколков.

Щелк, по ступенькам на два пролета вниз.

Он должен успеть прикрыть побег.

Но под лестницей все по-прежнему, старые матрасы и прочий мусор покоится на своих местах, плотно прилегая к стене и скрывая вход в шахту. Сама беглянка вряд ли смогла бы разместить все как было, и тут до Артема дошло: никто по их возвращении не заикнулся об исчезновении Инги.

С минуту он стоял, медленно одуревая от осознания: ничего не вышло, их план провалился. И второй такой возможности не будет.

Крики стали ближе, воспитательницы вдвоем тащили визжащую Интерну по лестнице, подхватив ее под острые локотки, девочка брыкалась и едва доставала сандалиями до ступенек.

– Вот я тебе ремня всыплю, вот я тебе…

– Где Инга? – окликнул воспитательниц Артем, выходя из захламленного закутка. – Эй! Инга, где она?

– В медблоке. – Одна из воспитательниц, с виду самая измученная, поправила лезущие в рот волосы. – Схватки у нее… ложные пока.

Вот оно что. Как же не вовремя кто-то решил попроситься на свободу!

– Девочку не бить. Увижу по камерам хоть один тычок…

– Чего это вы раскомандовались, товарищ ученый? Есть у нас уже один командир! Вы идите, идите, мы тут сами как-нибудь.

– Уволю! – пригрозил Артем, прекрасно понимая, что нет у него таких полномочий. – Всех к самосборовым чертям поувольняю!

У командирской топтался Павлютин, взрывоопасный, как сжиженный водород.

– Где тебя носит, я же говорил, что без ключа!

В закрытом помещении детонация была неминуема, хватило бы и одного статического заряда с одежды, одного неосторожного слова. А потому Артем молчал. Но давление Павлютина и так успело дойти до предела.

– В жопе, в какой же мы жопе! А это все ты, между прочим, с тебя все началось, кандидат! Это с твоим появлением ЧК начало наседать, после тебя им будто скипидару под хвост подлили! И выпендреж этот твой с нейростимуляцией… Эксперимент должен идти согласно распорядку, моему распорядку! Я циклами выстраивал здесь систему, но вдруг являешься ты, и все летит насмарку!