Олег Рогозовский – Записки ящикового еврея. Книга четвертая. Киев. Жизнь и работа в НИИГП, 1975-93 гг. (страница 13)
Через пару часов я уже отвез „отремонтированные“ документы в дело Семенихина в Президиум АН СССР. Замечу, что прошел Семенихин выборы с блеском и в первом же туре … имея солидную поддержку и ЦК, и Совмина. Да и академиком его выбрали на следующих же выборах в первом же туре — случай довольно редкий даже в заблатненно — коррумпированной Академии Наук СССР. Правда, не быть выбранным на выделенное целевым образом место, честно говоря, довольно трудно.
По своему опыту могу сказать, что Семенихин был человеком щедрым на помощь в таких ситуациях, в которых большинство проявляют жлобство и зависть» К93.
Обращают на себя внимание две вещи. Оказывается, можно стать академиком, не имея научных трудов — а только подписанные Главным конструктором отчеты. Давнее существование в Академии мафиозных кланов, регулирующих выборы (правда, с учетом мнения ЦК). Мой друг Женя Гордон неоднократно баллотировался и однажды, чуть ли не во второй раз, ему предложили баллотироваться сразу в академики, его поддержала бы мафия Сибирского Отделения АН. А он должен был заручиться поддержкой их кандидата мафией Химфизики. Женя был наивным и считал, что у него достаточно результатов, чтобы его избрали без всяких мафиозных гешефтов. Увы, он стал «шансонеткой» по классификации Шкловского (шансов нет).
Расскажу еще, что у Ушакова один раз было предложение, от которого трудно было отказаться. Он по поручению Семенихина участвовал в создании Информационно — вычислительного центра ЦК КПСС.
Главным конструктором был сам Семенихин, а ведущими по подсистемам были академики Глушков, Гермоген Поспелов и … сам Ушаков. После полугода ежедневной и напряженной совместной работы директор центра Ильин предложил Ушакову перейти к нему в замы.
При этом упор делался на материальное обеспечение: цековская квартира в «Царском селе», госмашина по вызову в любое время дня и ночи (что было важным для Ушакова — он не водил, и машины у него не было), ежегодное санаторное обеспечение (Форос и т. д.) всем членам семьи… Зарплата — 300 руб.
«Я сказал, что при моих докторских 500 плюс полставки на Физтехе 250 плюс квартальные премии до 30–40 % у меня выходит под тысячу. На это мне Ильин, буквально заржав, сказал, что я не умею считать деньги: за 60 рублей „кремлевский паек“ по ценам чуть ли не 1924 года способен обеспечить семью и всех ближних родственников продуктами на месяц, а в четвертой секции ГУМа можно на рубли покупать по ценам валютного магазина любые вещи. С учетом дешевой 100‑метровой квартиры, машины и санатория все это подкатывалось к двум с половиной тысячам рублей!
Но меня пугала номенклатурная должность: высоко сидишь — низко падать. Нажим был сильный, но я сказал Ильину, что мне нужно посоветоваться с Семенихиным. Владимир Сергеевич сказал: „Не для тебя эта работа. Молчать ты не умеешь. Галстук носить не любишь. Придется и друзей пересмотреть. Среди твоих друзей много евреев? Да? Так забудь о них. Но главное — ты там не удержишься из — за своего характера: не умеешь ты не говорить правду“.
Как не послушать совета, который почти совпадает с твоим собственным мнением. Я отказался».
С друзьями и аспирантами — евреями у Ушакова была богатая история, когда их принимали к нему на работу в НИИ АА и в ВЦ АН только после того, как он угрожал, что иначе уйдет сам.
Случай с Щаранским был полегче. Тот был студентом у него на базовой физтеховской кафедре в НИИ АА. Ушаков, поговорив с ним, понял, что лучше, если Щаранский в НИИ АА диплом писать не будет. С трудом его удалось устроить на диплом в Институт проблем управления, в команду Арлазорова, готовящую программы для ЭВМ к чемпионату мира по шахматам среди машин. Щаранский блестяще написал подпрограмму для ладейного эндшпиля в качестве дипломной работы, оставаясь на кафедре Ушакова. ЭВМ чемпионат мира выиграла. Но партию с КГБ Щаранский проиграл — там играли в другие шахматы. Через пару лет его обвинили в госизмене — он оформлял анкеты евреям, желающим выехать в Израиль, а некоторые из них указывали свои рабочие телефоны в ящиках. Если бы он был допущен к работам в НИИ АА, то «так скоро» — через семь лет — его бы из лагеря строгого режима не выпустили.
Был у Ушакова и любимый аспирант — антисемит. В МАИ над их группой шефствовал старшекурсник Пурыжинский. Несмотря на красный диплом, в аспирантуру его не взяли, и Ушаков писал у него диплом в ОКБ Лавочкина. Потом они встретились в НИИ‑17. Пурыжинский вводил его в технику самолетных бортовых РЛС, которые разрабатывал НИИ. А Ушаков его — в теорию надежности, которой тот заинтересовался. После скорой защиты Ушакова, Пурыжинский попросился к нему в аспирантуру. Он был женат и имел детей. Диссертацию он писал, продолжая рожать детей. Когда диссертация была закончена, в ней было четыре главы, а у Пурыжинского — четыре ребенка. Ушаков бывал у него в гостях и непременно с чаем сервировался детский концерт — старшая шести лет аккомпанировала, второй пел «Интелнационал», третья, крохотная, танцевала, держа одной рукой кончик юбочки, четвертый еще не сходил с маминых рук, но уже аплодировал.
Провожая меня однажды после домашнего концерта, Володя вдруг сделал странное признание: «Знаешь, Игорь, а я ведь страшный антисемит!» У меня, как говорится, челюсть отпала — что может быть омерзительнее еврея-антисемита? И вдруг Володя, породистый еврей — брюнет с ярко голубыми глазами, с вечно доброй ироничной улыбкой на лице, а к тому же страшно остроумный (чем — то похожий на героя нашего отрочества — Остапа Бендера), Володя, которого я любил буквально как старшего брата … Наверное, увидя мою растерянность, он, со своей обычной иронической улыбкой продолжил:
«Ну, разве мог нормальный еврей наплодить четырех детишек, зная, какая им предстоит жизнь?»
Этот эпизод является в некотором роде возвращением из клоаки ВАКа и академических высот на бренную киевскую землю.
1976
Магазин «Чай» на ул. Кирова
К Новому году я приехал из Москвы с гостинцами: ананасом, недосvтупным в Киеве, мандаринами — которые у нас нужно было «доставать», ну и привычными уже дефицитами — кофе в зернах и индийским чаем. Если последние, как правило, бывали в чайном доме на ул. Кирова (теперь опять Мясницкой), то первые удалось случайно поймать в ГУМе — там на первом этаже был гастроном. Дефицитов с каждым годом становилось больше, и я помню, как пару лет случалось привозить из Москвы картошку, пока я не поставил на балконе ящик для нее с обогревом в виде лампочки накаливания. Тут же картошка появилась в магазинах.
В отделе начиналось бурление относительно «Звезд» — еще не было ясно, как строить мост — вдоль реки или поперек. Мы занимались «Ритмом», и к нам пока претензий не было, но и мы начали готовить ТЗ на разработку процессоров БПФ. Где — то на февраль запланировали НТС отдела, на котором должны были решить, как строить «Звезды». Их тогда надеялись построить масштабированием — чем больше противолодочный корабль и требуемая дальность, тем больше антенна и ниже частот[21].
Но тут вдруг пришло приглашение на конференцию чуть ли не по системотехнике в Карпатах на начало февраля. Туда отправились мы с Сашей Москаленко, а потом там неожиданно оказалась и Эдит Артеменко. Мы с Сашей приехали с лыжами, про Эдит точно не знаю.
Семинар был межведомственный. В нем участвовали люди из ящиков и ВУЗов, работающих по хозтемам ящиков или прямо на военных. Тематика была открытой, но специфической. Поразила разница в уровне выступлений ящиковых и вузовских специалистов. Два молодых доцента из МГУ свободно переходили из области абстрактной алгебры и теории автоматов к проблемам надежности и эффективности систем.
Время от времени они упоминали министерства девятки — их особые требования и специфику. Можно было догадаться, что имеются в виду министерства, работающие на оборонку, но какие еще шесть кроме Авиапрома, нашего Судпрома и Радиопрома туда входили, я представлял нечетко. Со временем их названия, а иногда и конкретные области их разработки стали ясны, немало открылось для меня недавно К93. Лекции были только с утра, потом работали секции.
Семинар был, кажется, в Славском. Не помню, где мы жили, может быть в каком — то общежитии, там еще была довольно большая и неуютная столовая.
Рядом была гора Тростян и даже какой — то подъемник на нее. Каким — то образом мы выкраивали время, чтобы покататься. Помню огромные бугры, становящиеся с каждым днем больше, пока их однажды не накрыло снегопадом. Через день они снова начали расти. Темнело еще довольно быстро, и мы до темноты не успевали накататься. Однажды, когда выпало побольше времени покататься и мы, усталые и голодные пошли, не раздеваясь в столовую, кто — то нашел меня и передал открытку, пересланную с кем — то из знакомых Ниной. Открытка (копия, наверное) была из ВАКа и сообщала, что Президиум ВАК (!) согласился с решением Ученого Совета Института Кибернетики от 18 октября 1974 года о присуждении мне степени к. т. н. по специальности «Техническая кибернетика». Ни сил, ни желания радоваться у меня не оставалось. Саша и Эдит увидели мое непонятное состояние и поинтересовались — что случилось? Я понял, что это событие все равно нужно как — то отметить, купил в буфете две бутылки какого — то местного вина в дополнении к нашему, уже принесенному обеду, и предложил выпить не за успех, а за удачу. С обоснованием — на «Титанике» плыли успешные люди, но удача их покинула. Правда и там виноват был кто — то из евреев первых двух ступеней (см. Рог17) — то ли Вайсберг, то ли Айсберг. Про мое прохождение через ВАКовское чистилище ни Саше, ни Эдит я не рассказывал — им все это не грозило.