Олег Рогозовский – Записки ящикового еврея. Книга четвертая. Киев. Жизнь и работа в НИИГП, 1975-93 гг. (страница 14)

Приехал я на семинар больным и уезжал больным, а в понедельник нужно было быть в хорошей форме — был запланирован НТС отдела. Рассматривались предложения по построению «Звезд».

Основной доклад делал Лазебный. Мне отводилась роль содокладчика — о возможном внедрении цифровой техники в комплексы.

Исходных данных не хватало. Не были до конца определены даже размерения кораблей. Флот решил начать со сторожевого корабля проекта 1135, который собирались модернизировать под задачи ПЛО с учетом размещения нового гидроакустического комплекса. Они хотели сделать из сторожевика большой противолодочный корабль, только маленький, водоизмещением вдвое меньше, но чтобы он был кораблем второго ранга, что ему по тоннажу не полагалось. Почти удалось — его перевели во второй, но тут же вернули обратно в третий ранг. А это, кроме других привилегий, означало на звездочку меньше на погонах офицеров на многочисленных сторожевиках проекта 1135.

Витя Лазебный сделал довольно подробный доклад, в котором заранее была выбрана конфигурация антенны — цилиндрическая. Про ее размещение и величину бульба тогда не говорили — в бульб проекта 1135, в котором стояла антенна ГАК «Титан» антенна не вмещалась. Много внимания уделялось предварительному усилению и фильтрации. Формирование характеристик направленности предлагалось проводить аналого — дискретным способом, который давал возможность учитывать качку корабля (изобретение Лазебного и Прицкера). Гораздо меньше внимания уделялось временной и вторичной обработке.

Я как раз начал с конца — тракта отображения и вторичной обработки. Дело в том, что еще Коля Якубов принял на работу и поместил в мою группу Гришу Аноприенко, уже опытного специалиста по тракту отображения. (Коля планировал, что группа со временем будет вести весь приемный тракт, кроме предварительных усилителей и предварительных фильтров). Пришлось мне вникать в эти вопросы. Я понял, что почти ничего подходящего еще нет, но вот прямо на глазах появляется. На совете я предлагал трубку с запоминанием на основе разработок Фрязино. Вторичная обработка выполнялась на основе алгоритмов Института Кибернетики. Специально отметил, что начинал эти работы Алещенко с Рабиновичем. Говорил, что алгоритмы требуют структуризации и оптимизации с точки зрения вычислительных затрат, но что имеются уже имеются подходящие бортовые ЭВМ в которую они должны «влезть».

По поводу временной обработки, сказал, что сейчас это наиболее проработанный вопрос благодаря «Бутону» и НИР «Ромашка». Многоканальная обработка гармонических и сложных (ЛЧМ) сигналов, благодаря отработанным алгоритмам с применением БПФ, займут одну — две типовых стойки. При этом автоматически реализуется доплеровская фильтрация, а обработка сложных сигналов производится когерентно. Причем в НИР «Ромашка» (на самом деле в диссертации) показано, что это процедура оптимальна по критерию апостериорной вероятности обнаружения сигналов.

Если по временной обработке мне все было ясно, то в пространственной — т. е. формированию диаграммы направленности я чувствовал себя еще неуверенно. Сказал, что вопрос с цилиндрической антенной пока не проработан, а вот с большими плоскими антеннами по бортам и небольшой в носу, можно использовать задел «Бутона», опять же с БПФ.

Не желая акцентировать внимание на сравнении цилиндрической и плоских антенн, я, для сравнения с тем, что говорилось в основном докладе, применял, и не один раз, словосочетание «вариант Лазебного» и «вариант …» — нет, конечно, не Рогозовского, а «наш вариант».

Это вызвало резкую реакцию Алещенко, который не сдержался и сказал: «Какие — такие именные варианты — у нас может быть только один вариант!» Он имел в виду, и это было ясно для всех, что этот один вариант — это вариант Алещенко, независимо, от того, кто что предложил. Меня вычеркнули из ведущих разработчиков и близких сотрудников.

Олег Михайлович немного погорячился. Он, может быть, и знал, но забыл золотое правило: «Главное, не кто первый сказал, а кого первым услышали». Впоследствии он сам демонстрировал неоднократно это правило, умело создавая фон, на котором меня на техсоветах не «слышали», а вот когда то же самое говорили правильные люди: Гаткин, например, и, даже Игорь Горбань (много позже), то их вдруг слышали, особенно после «предварительной фильтрации и усиления» Олегом Михайловичем.

Лину Костенко он не читал: «А правда, пане, дівка кривувата, вона не бачить, хто її бере». Дивка должна была достаться своим людям.

Наконец, до меня дошло рациональное, а не «подхалимское», как мне тогда показалось, предложение Шклярского (в ту пору зам. главного инженера). Как бы «стыдаясь» назначения главным конструктором «Шексны», где всю схемную работу и руководство коллективом разработчиков вел Лёпа Половинко, а организационные вопросы решал Алещенко, Шклярский на собрании отдела предложил выйти с ходатайством о назначении Алещенко генеральным конструктором ГАС и ГАК малых кораблей и вертолетов. (Это было в «дозвездную» эпоху). Действительно, снимались бы многие вопросы — тогда было бы «все вокруг советское, все вокруг мое», а все главные конструктора и ведущие разработчики были бы официально и на всех уровнях «под». Правда, и ответственность повышалась бы. Но в Минсудпроме была другая организационная схема, привязанная к строительству кораблей. И мы, акустическая и электронная фирма, были привязаны к системам судостроительных КБ и заводов, где сектор должен быть не меньше 30 человек, а отпуска распределялись равномерно в году, независимо от сдачи работ — стапели на судостроительных заводах работали круглый год. Правда, там Главные конструктора были над всеми начальниками отделов, но у нас было не так.

Золотое время пребывания в Комитете по радиоэлектронике (маленькие лаборатории, большие премии, сильные смежники, готовые поделиться технологией изготовления и прошивки многослойных микроплат, отпуска летом, строительство жилья, снабжение комплектующими) — все ушло в прошлое.

Больше меня в вопросы общей организации и системного проектирования «Звезд» не посвящали. А вскоре это стало и не особенно нужным (пришел Гаткин). Но это случилось позже, а я пока решил закрепиться на завоеванных позициях — получить «корочки» (Аттестат ВАК) и избраться, наконец, в старшие научные сотрудники. Первая проблема технических трудностей не должна была встретить — нужно было только «поймать» В. И. Глушкова в его кабинете. Это оказалось не простой задачей — он в ту пору редко бывал на рабочем месте. А если бывал, то проводил важные совещания. Наконец, его секретарь назначил время, я приехал, но оказалось, что совещание началось раньше. Секретарь извинился и пообещал что — нибудь придумать. Зашел в кабинет, побыл там, вышел через некоторое время и сказал — ждите.

Наконец, Глушков вышел из кабинета что — то подписать. Секретарь подвел его к столу, где лежал раскрытый Аттестат и ручка с пером для туши. Виктор Михайлович подписал, взял в руки Аттестат, чтобы поздравить, прочел, кому он вручается, и тут по его суровому лицу пробежала тень. Аттестат он мне передал, руку пожал, но по имени — отчеству называть не стал. Я еще много раз его видел, но «ручкаться» больше не приходилось, хотя один раз это могло случиться^К104.

На втором этапе дело застопорилось. Когда я все — таки дошел до Алещенко с вопросом о должности снс, которая была обещана два года назад и отложена сначала до защиты, потом до утверждения, то Олег Михайлович сказал, что сейчас это невозможно. — ? — «У нас продолжается перестройка кадровой политики и переаттестация всего руководящего и научного состава предприятия. Пока приказ об окончательной структуре научного состава (в который входили и все неостепененные начальники) не подписан, ничего сделать нельзя».

Перестройка действительно имела место. Она тормозилась разными взглядами главного инженера Л. А. Киселева, он же зам. директора по науке НИИ, и самого Алещенко. О. М. требовал непропорционально большого, по отношению к имеющемуся штату, числа должностей старших научных сотрудников. Он предвидел опережающий рост 13 отдела и планировал остепенить сотрудников и сотрудниц, которых назвать Киселеву отказался. Мне в очередной раз пришлось «умыться».

Совсем уже стало тошно, когда через пару дней я увидел вывешенный в коридоре первого этажа приказ об утверждении избрания некоего к. т. н. Власова в должности старшего научного сотрудника — там не было даже номера сектора, в котором он числился.

— Так вот же — есть прецедент!

— Этот прецедент не для тебя и вообще не для нас. Это идет с высокого верха.

Итак, уже не в первый раз, но в первый раз на контркурсе, столкнулся я с очередным дитём уже не лейтенанта Шмидта, как называла их Валя Недавняя (Тарасова), а каперанга Шмидта. Про этих деток — в приложении А.

На должность снс меня избрали сразу же после подписания приказа о структуре — в сентябре. Как я уже писал, если бы эта должность, на которую планировал меня Коля Якубов, не ушла к Саше Москаленко в марте 1974, что не принесло ему никакого выигрыша, в том числе материального, я бы получил дополнительно сумму, равную своей прежней годовой зарплате. Дело в том, что по положению, если ты был на научной должности, то прибавка к зарплате при наличии степени насчитывалась не со дня утверждения, а со дня защиты. А он у меня в силу описанных обстоятельств задержался на полтора года, да еще полгода я ждал результатов перестройки научной структуры ящика и избрания на должность.