Олег Рогозовский – Записки ящикового еврея. Книга четвертая. Киев. Жизнь и работа в НИИГП, 1975-93 гг. (страница 12)
В результате первым оппонентом стал Б. В. Гнеденко. Через месяц после защиты ВАК утвердил решение о присуждении ему степени к. т. н. Для работающего в ящике соискателя защитился довольно рано, в 26 лет.
Потом, после проведенных им консультаций по эффективности в ЦНИИ‑45 (где зам. начальника по науке был Бусленко) получил приглашение на работу в НИИ АА с существенным повышением оклада и поддержки.
Несмотря на то, что НИИ АА было оч — чень секретным институтом, ездил в зарубежные командировки — в ведущие в научном отношении капстраны. Благодаря хорошим отношениям с прикрепленным к институту кагебистом, избегал светиться в слишком секретных совещаниях. Он приводит пример необычного поведения прикрепленного, удивительного для сотрудников ящиков.
«В НИИ АА тогда, по — моему, толком даже не понимали разницы между словами „автоматический“ и „автоматизированный“. Проектировали мы секретную — пресекретную систему автоматизированного управления нашими миролюбивыми МБР. (МБР — это, для непосвященных межконтинентальная баллистическая ракета).
Кто из инженеров военно — промышленного комплекса, работая над проектом, думает о его каннибальской сущности? Кто из военачальников, передвигая цветные фишки по карте стратегических действий, думает о реальных смертях? Никто! Так уж устроена жизнь…
Проект был, действительно, с технической точки зрения очень интересным: сложнейшая система с массой инженерных находок. Только что закончились испытания: в большом зале на демонстрационном табло, представлявшем собой огромный экран, составленный из маленьких люминесцентных панелек, сменялись карты различных районов США, на которых электронным путем высвечивались различные военные цели — объекты будущих ответных или превентивных ударов славных советских ракетных войск. На отдельном табло светились номера подземных пусковых установок с номерами целей, на которые они были нацелены…
Кстати, у каждой ракеты было по три возможных направления удара: одно, естественно, на логово мирового империализьма, второе — на англичан, немцев и разных прочих шведов, а третье …
Угадайте с трех раз. Нет, нет и нет! Конечно же, на наших бывших лучших друзей — коммунистический Китай!
Вечером намечалось ужасно секретное совещание с представителями Генштаба, на которое был приглашен и я — надежность рассматривалась очень важным фактором.
Подхожу к кабинету директора, где собирается совещание. У двери — начальник Первого отдела со списком: отмечает приходящих и забирает для регистрации справки допуска к секретной работе. Я встал в небольшую очередь. И как раз почти в тот момент, когда я собирался протянуть свой допуск для регистрации, подходит ко мне ко мне наш институтский кагебешный куратор и обращается ко мне:
— Извините, вы — товарищ Ушаков?
— Да
— Можно вас на минуточку?
— Конечно, сказал я, выражая почти искреннее удивление. Дело в том, что у нас с этим куратором была такая игра. Поскольку я был выездной, я был на поводке у КГБ: каждый раз перед очередной поездкой, в отличие от простых смертных, которых вызывали только в Выездной отдел ЦК, со мной встречались также и „представители“ КГБ. А может и всех таскали туда же?
— Давайте отойдем, чтобы не мешать регистрации — сказал мне Валера.
Мы отошли в конец коридора, и Валера мне сказал:
— Игорь, ты что, очумел? Тебе завтра лететь в Америку, а ты идешь на это совещание! Да тебя после него не выпустят даже за пределы Садового Кольца! Скажись больным: мигрень, сердце, понос — что угодно. Уезжай домой!
Я послушался и по сию пору глубоко благодарен Валере за совет, да и вообще за нашу добрую дружбу. Последнее, видимо, вызовет вопрос: как же это так — дружба с кагебистом? А вот так! Жизнь есть жизнь. Она раскидывает нас не всегда по тем местам, где бы мы хотели оказаться. Просто в любом месте, в любой должности можно оставаться порядочным человеком».
По этому поводу у каперанга Бобкова из НИИ‑24 ВМФ (Петродворец) был стишок:
После кандидатской Ушаков, не снижая темпа, полез по трещинам в граните науки все выше и выше — как говорил, это было что — то вроде азарта альпиниста.
Видимо, дело даже не в комплексе неполноценности, которым, как он пишет, страдал с детства, а в том, что он все это время был в команде, которая была на голову выше его профессионально. Он чувствовал себя все время учеником. Следуя чьим — то советам, решил защищать докторскую по совокупности работ. Написал к тому времени пару книжек и сотни две статей. Пошел к новому директору НИИ АА, тогда еще к. т. н. В. С. Семенихину. Тот его поддержал — редкий случай, когда директор выпускает подчиненного на защиту раньше себя. Попросил двухмесячный вместо положенного тогда трехмесячного отпуска на написание диссертации. Семенихин дал один месяц, сказав, что ему и этого много.
«Владимир Сергеевич оказался прав: сляпал я доклад для защиты страниц на 100 недели за две. Настало время получать разрешение в ВАКе на защиту по совокупности. Пришел я к соответствующему начальнику какого — то отдела. Тот полистал мои бумаги, посмотрел список трудов и спросил:
— Сколько вам лет?
— Тридцать три…
— Так, значит, возраст Христа… Пора, пора уже и на крест… А кто вы по должности?
— Начальник лаборатории.
А все эти статьи и книги вы сами написали?
— Конечно.
— Так вот, молодой человек, у нас защищают по совокупности только большие начальники, которые не могут диссертацию написать. Да и защищают они по совокупности чужих трудов — хи — хи, — а не своих! Забирайте — ка свои документы и пишите диссертацию.
Ушло еще месяца два, написал я диссертацию.
Действительно, это было несложно: известный метод „резать — клеить“ с использованием оттисков статей при уже готовой структуре подготовленного доклада по совокупности сработал удачно».
После уже почти реализованного предложения дополнить Совет НИИ АА до докторского, ВАК направил его защищаться в Артиллерийскую Академию им. Дзержинского. По звонку Семенихина работу туда взяли. Там он должен был обойти всех 29 членов Совета, показывая работу, отвечая на редко возникающие вопросы и получая подписи на опросном листе.
«Сложности у меня возникли только в связи с марксистско — ленинским учением. Заведующие трех кафедр: Основ марксизма — ленинизма, Истории партии и Политэкономии потрошили меня втроем. Просмотр диссертации начался по арабско — иудейскому принципу — с последней страницы.
— А где у вас ссылки на работы по марксистской философии?
Я радостно показал им свою статью, которую напечатали аж в „Вопросах философии“ — совершенно партийном журнале. Но не тут — то было!
— Где у вас ссылки на классиков марксизма — ленинизма?
— Но ни Маркс, ни Ленин не занимались вопросами надежности аппаратуры…
— Марксизм — ленинизм — это всеобъемлющее учение! Учтите, что мы все трое будем голосовать против вас! Замечу, что так оно и случилось: счет был то ли 26, то ли 27 „за“ и 3 „против“.
Через некоторое время Ушаков стал начальником теоротдела, а начальником лаборатории работал у него уволенный в отставку Н. П. Бусленко, принесший с собой в НИИ АА физтеховскую базовую кафедру „Физика больших систем“. И. А. стал профессором — совместителем этой кафедры.
Он был доверенным лицом директора и Главного конструктора В. С. Семенихина — возил разные научно — деликатные документы в разные заведения и учреждения. Семенихин к тому времени защитил докторскую по совокупности, предъявив ту самую систему АСУ МБР. Ему теперь по должности в иерархии оборонного комплекса „положено“ было академическое звание[20].
Ушаков привез сов. секретное личное дело Семенихина Ученому Секретарю Президиума Академии Ноздрачеву. На следующий день тот звонит и сообщает, что с документами Семенихина вышел казус.
Ушаков взял директорскую машину и через 10 минут был у Ноздрачева.
„Тот встретил меня, давясь от смеха чуть не до слез: „Прочитайте!“ — и тычет пальцем в одну из бумаг.
Это была анкета, где в графе „Научные труды“ было отчетливо написано „Не имею“. Ноздрачев продолжает: — Ну, ладно бы только написано это было в анкете! Но ведь к делу список трудов и не подшит! Отвезите это Семенихину срочно, пусть подпишет и пришлет со списком трудов! Срочно!“
Я мчусь к Семенихину. Наплевав на какое — то важное (а какое же еще?!) совещание, вхожу в кабинет, переполненный важными чинами, и шепчу Владимиру Сергеевичу на ухо новости. Он извиняется перед всеми и ведет меня в бытовочку, маленькую комнату позади кабинета, где можно отдохнуть и покемарить.
(… Семенихин работал, как ломовая лошадь: во время одного ответственного проекта он не выходил с работы дней пять, ночуя у себя в кабинете.)
Владимир Сергеевич читает анкету и начинает ржать: дело в том, что заполняла анкету секретарша с его предыдущей анкеты. Быстренько перепечатали, вставив „Список трудов прилагается“. За самим списком трудов дело также не встало: был вызван Главный инженер, который получил указание подготовить список проектов, утвержденных Семенихиным как Главным конструктором института.