Олег Петров – Крах атамана (страница 78)
Под председательством Николая Афанасьевича Кубяка, сменившего на посту секретаря Дальневосточного бюро ЦК РКП(б) погибшего Петра Анохина, будет создан Дальневосточный комитет, которому Народное собрание передаст всю полноту власти и поручит провести в жизнь объединение с Совроссией. А 16 ноября 1922 года ВЦИК РСФСР вынесет постановление: объявить ДВР нераздельной составной частью РСФСР.
Такие исторические события произойдут буквально через несколько дней, а на своем заседании в ночь на 26 октября правительство ДВР приняло, в числе прочих, ещё одно решение, содержание которого во многом было продиктовано эйфорией окончательной победы над белогвардейцами и интервентами:
…Плясало над оранжево-багровыми угольками пламя, посвистывал жестяной чайник на конфорке закоптившейся чугунной плиты.
Барс-Абрамов вернулся с митинга на бывшей Атаманской площади вместе с колонной охранявших там порядок курсантов милицейской школы. Дошёл с ними до казармы, вдоволь наговорившись о произошедшем со знакомыми инструкторами курсов. А когда домой-то зашёл – только тут и обнаружил, насколько промёрз. Пока растопил печку, пока пошло тепло… Только-только и начал отогреваться. Надо же – изрядно закоченел, а и не замечал!
В тёмном и длинном барачном коридоре забухали шаги, у двери абрамовской комнаты замерли на мгновение, раздался стук в крашенную суриком фанеру.
– Открыто! – громко сказал Абрамов, с удивлением обернувшись от огня. «Кого это так поздно принесло?»
На пороге выросла знакомая фигура бывшего ординарца.
– Не спишь ещё, Батя? Завернул, вот, на огонёк… Наше вам почтеньице!
Яшка прошел к колченогому столику под тёмным окном, придвинул ногой табуретку, шумно сел, выпрастывая из шинельного кармана бутылку «Чуринской».
– Вот так номер! – Абрамов поднялся от печки, подошёл и сел напротив. – Яшка, да ты ли это?! Сроду же в рот не брал, а тут – ко мне со «злодейкой»! Удивил, брат! Ба!.. Да ты никак уже и выпил изрядно!.. Что случилось, Яша?
Смородников молча махнул рукой, приподнялся, сопя, стал освобождаться от ремней с кобурой «нагана» и шашкой, от шинели. Бросил всё на топчан, туда же полетела чёрная кубанка. Рванул пуговки на вороте гимнастёрки, словно задыхался.
– Яков! – встал и сердито уставился на него Барс-Абрамов. – Ты в молчанку не играй! Докладывай, в чём дело!
– Батя… Эх, Батя! Давай лучше выпьем! – Яшка схватил лежавший на столе сточенный кухонный ножичек и принялся усердно ковырять сургуч на бутылочном горлышке.
– Ты это брось! «Ба-а-тя»! – зло передразнил Абрамов. – Сколько мне тебя за язык тянуть! Ну?!
– Эх, Батя… – Яшка обвёл глазами комнатку, но стаканов не нашёл, протяжно выдохнул, осторожно поставил бутылку на стол. – Ты прости меня… Прости! Не думал я никогда, Батя, что придется мне в палачи записаться!..
Яшка низко опустил голову и замолчал.
Абрам Иосифович взял табуретку, сел рядом и тихо обнял Яшку за плечи. Помолчали.
– Так понимаю, что тебе поручили приговор по ленковцам исполнить? – прервал молчание Абрам Иосифович.
Яшка кивнул, не поднимая глаз.
– Понимаю… Задание тебе выпало трудное… Хоть и мразь уголовная, а живые люди… С оружием на тебя не нападают… Понимаю, Яша… Но кто-то должен был это сделать…
– Батя, ты же знашь, в бою рубились насмерть! – вскинул глаза Яшка. – Но чтоб так… Придумала бы кака умная голова машинку, что ли…
Яшка тоскливо и отрешённо уставился в тёмное окно.
– Объявил суд: «В расход!», завели бы её, а она – чик! – и готово… Безо всякого участия людей…
Снова повисла тягостная тишина.
Сколько бы она длилась, если бы в коридоре соседка не забренчала, сдёргивая с гвоздя цинковую ванночку, да не донёсся из её клетушки плач грудничка. И сразу другое всё услышалось: приглушённый разговор за стенкой, тяфкающие отголоски-гудки маневрового паровозика, долетающие по морозному воздуху от станции, заоконный лязг припозднившейся чьей-то телеги, даже краткий взвизг гармошки и всплеск девичьего смеха.
– А давай, Яша, и вправду выпьём!
Абрам Иосифович поднялся, пошарил в тумбочке, выставляя на стол два гранёных стакана, миску с квашеной капустой, соль в бумажке, пяток мелких, сваренных в мундире, картофелин, аккуратно распеленал чистую холстинку с полумесяцем подового ржаного хлеба.
– По стопарику отчего не выпить, а потом и чаи погоняем, как?
Яшка вздохнул, снова принялся за сургучную головку «Чуринской». Вспомнив, нагнулся к топчану, пошарил в одном-другом шинельных карманах, вытащил пару сушёных сорожек и кусочек рафинаду в носовом платке.
– Ну, Яша! Целый пир получается! – засмеялся Абрамов, внимательно наблюдая за парнем. – Погоди-ка, где-то у меня хорошая китайская заварка оставалась…
Когда выпили по маленькой и закусили капусткой, Яшка как будто успокоился. По крайней мере вполне спокойно, сам, без Батиных расспросов, начал рассказывать Абрамову о расстреле ленковцев.
С исполнением приговора тянуть не стали. Назначили расстрел тех девятнадцати приговоренных, кому «вышку» на тюрьму правительство не заменило, на раннее утро этого же дня. Привести приговор в исполнение поручили конному полуэскадрону милиции под командованием Смородникова[1].
Из арестного помещения при ГУГПО приговоренных забрали сразу, как только стало известно об утверждении судебного вердикта правительством.
– …Когда мы их из арестантской у госполитохрановцев забирать начали, – медленно, охмелев, рассказывал Смородников, – они, понятное дело, враз прочухали, куда их и чево… А мы имя выписку из правительственного протокола не оглашали. По фамилиям вызывали. Тут у них сомнение образовалось, мол, чево ж не всех вызывают. Чернявый и наглый, по фамилии Самойлов, кричит с этакой бравадою, дескать, во вторую смену пойдёте. Это он тем, кого мы не вызвали…
– А что за правительственный протокол, Яша? – спросил Абрамов.
– Так помиловали же десятерых! По случаю взятия Владивостока! Подвезло уркаганам! Свинцовую печатку на двадцатерик в кутузке заменили. Ну, один-то, Батя, тебе известен – Лукьянов. Ему ещё в суде поблажка вышла. Правительство оное утвердило, а остальные… Не самое отпетое жульё. Укрыватели да карбатчики продажные…
– А вот этот пацан, которого все за Бориску Багрова принимали?
Абрам Иосифович вдруг подумал о Федоре Кислове. Единственным, кого пожалел по-настоящему, когда оглашали приговор, был этот шестнадцатилетний пацан.
– Этот-то? Как его…
– Кислов Федор.
– Ага! Этого тоже…
Даже почему-то обрадовался Абрам Иосифович услышанному про Кислова. Двадцать лет в тюрьме, конечно, не сахар, но, может быть, станет спасение от пули уроком парню на всю оставшуюся жизнь, ведь она у этого Федьки только и началась…
Барс-Абрамов, да и Смородников, вероятно, только случайно впоследствии смогут узнать, что через несколько месяцев, 27 марта 1923 года, Высший Кассационный суд РСФСР в силу постановления ВЦИК об амнистии к 5-й годовщине Октябрьской революции сократит срок наказания находящемуся к тому времени во Верхнеудинской тюрьме Федору Кислову – до 4 лет 5 месяцев и 12 дней. А 1 октября 1925 года заседанием Забайкальской губернской распределительной комиссии будет вынесено постановление: за примерное поведение и добросовестное отношение к работе применить условно-досрочное освобождение к Кислову и из-под стражи освободить. Закончились на этом злоключения Федора или нет, история умалчивает. Как неизвестно и другое – было снято с него клеймо участника шайки или так и остался он «ленковцем»…
– …В общем, забрали мы девятнадцать субчиков и повели на тракт в сторону Антипихи. Ножные кандалы сняли, а ручные оставили, – продолжил рассказ Яков. – Город спит, ни огонька, а мы тащимся… Хотя… Довольно ходко шли – ночь-то морозом давит, кого хошь подгонит. И луна, Батя, – огромадная, освещат почище прожектора. Да уж… А когда миновали Антипиху, уже начало рассветать. Приговоренная братия молчком ноги переставлят, но, по всему видно, в догадках теряется, потому как прём по тракту в направлении Песчанки, к воинским гарнизонам. Наверное, подумали, что их из города убирают на какое-то время, дабы побеги не случились. По крайней мере заметно было, что растерянность прошла, приободрились гаврики, не киснут, как поначалу. Кады из арестантской выдергивали – так евалды евалдами были, а тута – ишь…