Олег Петров – Крах атамана (страница 79)

Смородников яростно потёр ладонью лицо.

– Да уж… Кое-кто и воопче крылья расправил! Вот ведь как, Батя. По всему выходит, что до последнего в человеке надежда живёт, адали верит, что ещё поживёт. Получатся, как других жизни лишать – так запросто, а за свою шкуру – переживат!.. И любу лазейку ищет! Это я про то, Батя, что у нас там чуть чэпэ не случилось! Да!

Яшка оживился.

– …Идем мы, значит, Батя, а у дороги молодой сосняк – гу-устой, плотный, да и темновато ещё. И вдруг этот здоровый… который Цупко… Вот он вдруг – как кинется меж лошадей и туда, под сосёнки! У меня боец, за ним закрепленный, карабинку вскинул – ба-бах! Есть! В плечо попал… – Разговорившийся Яшка, из которого хмель улетучивался на глазах, звонко хлопнул ладонью по столешнице.

– И что ты, Батя, думашь? Бежит, гад, как и пули не словил! Ну тут трое или четверо стволов как дали! Упал! Ему пуля – в ногу, как оказалося… Даю команду: стоп, колонна! Остановились, приволокли злодея обратно на дорогу, ногу ему перевязали тряпкой… Цирк-шапито, Батя! Мы его на расстрел ведём, а рану замотали, как в лазарете!..

Яшка замолчал, потянулся за бутылкой, плеснул Абрамову и себе, опрокинул стакан с водкой в рот, снова уставился в темноту за окном.

– До последнего, Батя, ленковцы надеялись, что мы их пока просто куда-то конвоируем… – снова заговорил Яшка. – Кады мы этого Цупко перевязали – у них, думаю, ещё больше уверенности прибавилось…

Смородников тяжело вздохнул, снова потянулся к бутылке, но передумал, опустил взгляд на крепко сжатые, до белизны на костяшках, кулаки, которые словно хотел вдавить в столешницу.

– …Только когда мы свернули, не доходя Песчанки, и падью стали в лес углубляться… Тут они, Батя, и задёргались… Самый кошмар-то и начался, Батя… Один на корточки садится, другой обмочился, третий – в натуральный обморок хлопнулся… Только убийца товарища Фоменко, Самойлов этот, духа не теряет, с улыбочкой идёт… Бледный, но с улыбочкой! Тьфу, ты, черт! И щас мураши по спине бегут! – передернулся Яшка, с виноватой улыбкой поглядев на своего бывшего командира. – А потом Самойлов-то кричит нам, тыча в Бориску Багрова: «Расстреляйте этого гада раньше нас, а мы посмотрим, как он издыхать будет!»… От ведь как…

– А ты, знаешь, Яша, мне Багров на суде таким жалким показался, что где-то и я дрогнул, – признался Абрамов. – Только уж в самом-то жалости не было. Не знаю, заметил ли ты одну такую особенность… Я, вот, и из житейских наблюдений это вывел, да и в книгах тому подтверждение не раз вычитывал. Понимаешь, какая штука… Чем, стало быть, злодей кровожаднее, тем он, по отношению к самому себе, жалостливее, сентиментальнее, что ли…

– Да? – переспросил в нервном оживлении Яшка и даже, как показалось Абрамову, с облегчением перевел дух.

– Чужую жизнь, Яша, каждый из ленковских грабителей отнимал не задумываясь. Я, вот, слушал на суде… Сколько у них таких налётов-убийств было! Ну, ладно бы там, на добро позарились – хватай, тащи. Но зачем же людей из-за тряпок убивать? И маску чёрную на рожу напялят, и сопротивления жертвы не оказывают, а, поди ж ты – били почём зря, как скотину на горбойне. Я уж не говорю о законченных извергах, что ещё и удовольствие получают, пластая человеческую плоть в лоскуты… Хуже зверей, выходит, племя человеческое…

– Да… – протяжно изрёк Яшка, переместившись из-за стола к печурке. Открыл дверцу, поворошил малиновые угли, зябко поводя плечами.

– Хуже зверей… – повторил вслед за Абрамовым, уставившись на огонь. – Вот и Бориска этот, Багров… Пацан и пацан… А злобы и лютости в нём… Кады чернявый, Самойлов-то, в отношеньи его прокричал, так он, Багров, так этому Мишке Самойлову огрызнулся – чистый волк! А потом…

Яшка закрыл глаза, еле заметно раскачиваясь на корточках.

– …Привели мы их к яме. Её ещё по теплу, загодя, хлопцы из хозвзвода карбата ГПО отрыли… С дальним прицелом, кады ленковский процесс тока начался…

Яшка криво усмехнулся, резко повернул голову и уставился на Абрамова совершенно трезвыми глазами.

– Поставили мы, Батя, их у края ямы. Решили всем глаза завязать… Специально тряпки были… чистые… Так Багров отказался… А остальные не отказались. Трясло их… Даже этого чернявого красавчика Самойлова… А Багров… Его не трясло. И глаза завязывать отказался. Встал так, ногу отставив, – независимый такой, гордый… И, уже когда карабины наизготовку взяли, крикнул: «Стреляйте прямо в лоб!»…

Смородников снова закрыл глаза, несколько мгновений сидел молча, потом поднялся от печки, тяжело опустился за стол.

– Налей, Батя… Помянем… Чёрные души, да адали человечьи… Господь в тела вдохнул, а мы отняли…

Абрам Иосифович машинально подумал, что никогда раньше не слышал от Яшки таких рассуждений про Бога. Во всем полку яростней атеиста не было, клеймил поповскую заразу, как из пулемёта резал… Плеснул в стакашки, отставил бутылку в сторону.

Яков судорожно сжал стакан, опрокинул одним махом в горло, высоко задрав голову, шумно выдохнул воздух.

– Земля им… – перевел тяжёлый, красный взгляд на Абрамова. – А ему, Батя, Бориске-то этому, пуля точно в лоб и угодила! От ведь как…

Смородников выпустил из ладони стакан, словно умываясь, обеими ладонями снова растёр лицо. Несколько минут сидели, молчали. Абрам Иосифович тоже выпил. Почему-то сильно захотелось засмолить цигарку, хотя когда последний раз с табачком баловался – и не упомнит.

– А потом, Батя, мы обратно поехали, в расположение, – нарушил тишину Яшка. – Акт писали, ребята оружие чистили… Потом, вот, с мужиками, посидели, выпили… для успокоенья собственного да и за упокой душ… Какие-никакие, а люди-человеки…

– Ты, Яша, себя не изводи! – твёрдо сказал Абрамов. В его голосе прорезалась та прежняя командирская нотка, которая так хорошо была знакома Смородникову.

Яков привычно подтянулся, хотя и за столом.

– …Тем более, ты теперь командир, – продолжал Барс-Абрамов. – От тебя подчинённым пример стойкости и воли должен исходить. Всё понимаю, Яков, не думай. Но, вот, что тебе скажу, товарищ ты мой боевой… Не вы безоружных в распыл пустили, а они безоружных и безвинных убивали почем зря! Подло и зверски! А вы исполняли волю народа! Помнишь, с чего начинался приговор? «Именем народа…»! Вот то-то и оно, Яша… Служба у тебя теперь такая. Мразь уголовную истреблять. Боевая, Яша, это служба, хоть и войны, как мы с тобой привыкли понимать, уже нет. Конец япошкам и всем белым приспешникам! А с уголовной нечистью, Яша, мы ещё долго будем воевать… Вот ты сегодня с ребятами поставил точку на всём этом кошмаре, что ленковская шатия-братия учиняла над людьми… Но, думаешь, окончательная эта точка? Нет, дорогой мой друже, преступную поросль ещё корчевать да корчевать!

– Это точно… – протяжно, с тоскливой ноткой в голосе, выдохнул Яшка. – Какая ж гидра многоголовая… Рубишь-рубишь, а откель только новые всё вырастают и вырастают… Тут ты, Батя, прав. Живуч сорняк, тот ещё паразит… Корчевать да корчевать…

– И тебе это, Яша, предстоит. Тебе, тем, кого я учил, тем, кто сейчас, пока мы с тобой тут водочку пьём, идёт тёмной улицей с дозором. Ножа, пули в спину ждёт, а идёт! Идёт, Яша, чтобы людям спалось спокойно, чтобы жизнь, о которой мы все мечтали и за которую бились на фронте, получилась. Пусть не у нас, а у наших детей, но чтобы получилась обязательно!

Барс-Абрамов разлил остатки «чуринской» по стаканам.

– Давай, друг мой боевой, выпьем за тебя, за всех знакомых и незнакомых мне милицейских ребят! За тебя с особенной радостью выпью, потому как очень рад видеть, что не в стороне ты от борьбы за новую и хорошую жизнь…

– Когда же она наступит, Батя?..

Такая тоска услышалась Абрамом Иосифовичем в Яшкином голосе, что жилы внутри дрогнули, чуть не сбился со взятого бодрого тона.

– Не знаю, Яша. Ожесточения в душах людских полно, а веры в доброе товарищество – мало. Только без него – слаб человек. Ну и жизнь, Яша, сам видишь…

– Теперь мы не «буфер», вся Россия с нами!

– А где там на хлебе с маслом сидят, Яша?.. Большая страна – большие проблемы. Царя скинули, богатеев разбили, а нужду победить – многие годы нужны. Мы же, дорогой ты мой, совсем не за то бились, чтобы не было на земле нашей толстосумов. Если человек, Яша, в достатке живёт – ничего плохого в том нет. Другой вопрос – за счёт чего его достаток образовался или за счёт кого. Нельзя, чтобы один на труде многих жировал, сам к труду и ручек не прилагая. Все люди рождаются одинаковыми – голенькими, а не с золотой монеткой во рту. Трудись в полной мере – вот тогда и достаток твой заслуженный. А отобрать у богатого да меж нищими поделить – много ума не надо. Поделили, проели – дальше-то что? Снова искать такого, у которого можно отобрать и поделить? Так это – бандитизм чистейшей воды! И никакого человеческого счастья, никакой человеческой радости в этот нет и быть не может. Счастливая жизнь, Яша, это когда голова о куске хлеба не болит, потому как ты полезным делом занят и оно тебя кормит, и семью твою кормит, детишки не голодают, учатся и тоже к доброму делу навык получают… И что плохого, если живёшь ты в крепком хорошем доме, если на столе у тебя разносолов вдосталь, когда ты это своими руками и своим умом заработал?

– Когда ж такое будет, Батя… – задумчиво протянул Яков. – И жизни не хватит.