Олег Петров – Крах атамана (страница 28)
Бывший начальник Читинского воинского управления Пономарев, который, как выяснилось, знаком был с Лукьяновым уже давно, рассказал Никифору, что, рано женившись, Лукьянов, обремененный большим семейством, постоянно жил впроголодь, и это всегда его сильно угнетало. Пономарев привел примеры двух таких отчаянных голодовок лукьяновской семьи, что, если бы не своевременная помощь со стороны товарищей по службе, то детишки Тимофея протянули бы ноги.
Пономарев характеризовал Лукьянова, как человека в трудностях слабовольного, легко поддающегося чужому влиянию. Его слава партизанского командира была славой дутой. Выборным партизанским начальником управляла сплоченная головка отряда. Где-то это приносило успех, а где-то порождало анархию, за что Лукьянова как-то даже крепко пропесочили на командирском совете. Но все промахи канули в прошлое, заслонились общим успехом, общей победой.
Движение же Лукьянова вверх по милицейской служебной лестнице укрепляло в нем ощущение собственной значимости. При этом возрастающая самостоятельность, как начальника, постепенно перерастала во вседозволенность.
Наглядно свидетельствовала об этом история, произошедшая в минувшем феврале, когда Лукьянова во главе семерых милиционеров и двух сотрудников уездного угрозыска командировали в 1-й участок уездной милиции. «Для ликвидации грабительских шаек», то есть для оказания помощи местным милиционерам, причем с фактическим возложением на Лукьянова обязанностей начальника первого участка, так как в тот период эта должность была временно не замещена.
Как уже рассказывалось, итоги этой поездки в село Александровское и его окрестности были более чем скромными. Но, вдобавок к неутешительным результатам, закончилась поездка двумя, довольно сомнительными эпизодами.
В селе Харамангут был задержан за конокрадство некий Зверев. При аресте у него изъяли «браунинг» и седло. Пистолет Лукьянов передал по возвращении в уездное управление, а седло оставил у себя в участке, самолично реквизировав без оформления каких-либо документов.
Вторым эпизодом была история с лошадью. Из Читы в Александровское Лукьянов и его группа выехали на верховых лошадях и обывательских подводах, то есть на привлеченных к отбытию милицейской гужевой повинности. В Александровском же верховых лошадей по приказанию старшего оставили, на весь дальнейший объезд пересев на прикрепленные к группе подводы.
В конце командировки одну из лошадей Лукьянов продал, но взял с покупателя, зажиточного александровского крестьянина Петра Артамонова, не деньгами, а продуктами и фуражом, сговорившись на сумму в тридцать пять рублей разменным серебром. В расписке же указал, что лошадь продана за шестьдесят рублей.
Отчитываясь за командировку, Лукьянов представил дело так, что якобы была продана собственная лошадь одного из милиционеров, Ивана Иванова, полученные продукты и фураж использованы в ходе командировки, поэтому, дескать, надо Иванову возместить стоимость лошади из кассы Читинской уездной милиции.
Определить, чья же на самом деле была лошадь, вследствие отсутствия какого-либо учета конского состава в пятом участке, оказалось затруднительным. Но факт продажи был, что говорится, налицо. В итоге стоимость лошади, точнее, полученных в уплату за нее сена и овса, солидарно удержали со всех участников выезда в Александровское. По шести с полтиной рублей серебром с каждого, несмотря на возникшее возмущение, ведь ни сена, ни овса, ни продуктов никто не получал. Однако так вся эта история и замялась, тем паче, что начальство в уездной милиции вскорости сменилось.
По рассказам Пономарева и других, выходила и явная нестыковочка с наличием у Лукьянова в прошлом каких-нибудь должников, ныне с ним расплачивающихся. Про богатого и щедрого дядю тоже никто не слыхал.
По всем сведениям и наблюдениям, перемены к достатку начались у Лукьянова сравнительно недавно, в конце прошлого года, когда он еще был командиром конного отряда уездной милиции. Вокруг него уже там крутился пяток милиционеров, для которых отпроситься у командира куда-нибудь по своим надобностям на день, а то и на неделю, было делом пустяковым.
Узнал Васильев, что за свои отлучки шустрые хлопцы расплачивались с Тимофеем продуктишками, а то и бумазеей. Потом, с назначением Лукьянова в пятый участок, вся эта камарилья последовала за ним. А Шурка Милославский даже поселился у Лукьянова.
Стали водиться у Лукьянова и денежки, причем их появление не совпадало с получением жалованья. Тогда-то и появились сказочки про должников и дядюшку. А в марте верные приспешники достали Лукьянову красивого мерина, вдобавок хорошее седло и наборную уздечку. Как-то, будучи крепко выпимши, а прикладываться к бутылочке стал милицейский начальничек все чаще и чаще, Лукьянов проболтался, что конь ему в 110 рублей золотом обошелся!
Узнал Васильев и такую новость. Буквально на днях жена Лукьянова похвалилась соседке, что приобрел ей муженек колечко золотое с рубиновыми вставочками. А еще по лавкам и магазинам прошлись, ботинки ей справили, мануфактуры разной набрали, дочкам обновок, в общем, добра прикупили на двести с лишним золотых рубликов!
Сам Тимофей раздобрел, в голосе стали проскальзывать доселе несвойственные ему вальяжные нотки. Однако важность и сытость в облике и повадках все чаще, беспричинно на внешний взгляд, сменялись угрюмостью и подавленностью. В такие минуты Лукьянов особенно тянулся к стакану с ханкой. Но в одиночку пить не любил, собирал компашку из верных помощников, быстро пьянел, хвастался, потом кулем падал на лежанку. Утром маялся с похмелья, спасаясь огуречным и капустным рассолом, подолгу сумрачно сидел в темном углу или запирался в кабинете. Казалось, что-то периодически мучает его, не дает ему покоя и жизненной устойчивости.
В один из таких периодов Лукьянов ни с того ни с сего предложил тогдашнему начальнику уездной милиции Бородину, с которым жил кум-королю, через свое личное участие покончить с Ленковым. Чего уж он там напел Бородину, только тот и знает. Но на указанную цель он выделил Тимофею сорок рублей золотом, которые, по словам сотрудников, тот вскорости прогулял и никакого отчета за растрату не представил.
Сменивший Бородина Кукушкин был вынужден доложить об этом факте Антонову. Реакции не последовало, если не считать вышеупомянутого антоновского поручения Васильеву, о котором Антонов Никифору приказал не докладывать даже новому начальнику.
Были и другие подозрительные штришки в поведении Лукьянова. Но главного – отчетливой и явной связи с ленковцами – не прослеживалось. Догадки к делу не подошьешь. И Васильев продолжал держать Лукьянова в поле зрения, накапливая и анализируя информацию.
Выйдя в сени за самоваром, пыхтящим белым парком, Филипп Цупко откинул кованый крюк на входной двери, высунулся на крыльцо, вдохнул холодный воздух полной грудью. Привычно прислушался к ночным шорохам. Тихо. Даже собаки в округе не брехали. Низкая луна залила двор молочным неживым светом.
Филипп медлил возвращаться в избу, тихо сопя, вбирал и вбирал весенний воздух, выгоняя из легких смрад водочного перегара. Выпили за вечер с Костей много, а хмель не брал. Наверное, потому, что тоскливое выходило застолье, прямо-таки поминки какие-то.
Раскрылась, зашуршав, обитая войлочной кошмой дверь в избу. В полосе тусклого света – вихрастая голова приемыша, Васьки.
– Чо долго-то так? Костя сердится!..
– Цыть, сопля! – шикнул потревоженный Филипп, засуетясь, потянул входную дверь, снова накинул крюк. Оборотился к самовару, отмахнул рукой Ваське:
– Ладно, чичас. Придержи двери-то!
– Где ты там сгинул, Филя! Уж, думаю, не повесился ли с испугу! – злой усмешкой встретил набычившийся за столом Ленков Филю.
– Шутки у тебя, Костя…
– Ага, шутки! Тока шутки нонче и шутить! – угрюмо молчавшего все застолье Ленкова как прорвало. – Метет чертов хохол, как проклятый! Самую преданную силу этот гад Фоменко подчистую вымел! Яшку, верного дружка моего, Бориску!.. Обкорнал он меня, Филя, за последнее время! Всё ближе и ближе подбирается, ищейка!
– Мужичков, канешна, Костя, жаль, – осторожно выговорил, внимательно следя за выражением лица главаря, Филя-Кабан. – Особливо, понятное дело, Яху. Царствие, как грится, яму небесное… Эх-ма, Костя, все там будем.
– Утешил, мать твою!.. Как же, небесные чертоги нас, прям, ждут не дождутся! На сковородке черти Яху поджаривают, нас дожидаючись.
Ленков замолчал на мгновение, а потом с остервенением выпалил:
– Ни хера там нет, ни сковородок с чертями, ни чертогов! Одна фанаберия поповская энто всё! Насочиняли, толстопузые, штоб народец вокруг них суету устраивал… Забивают в бошки гвозди, мол, тряситесь, рабы божия, а сами-то ишшо те праведники! И наливку стаканами хлещут, и девок брюхатят!
Главарь грязненько усмехнулся, плеснул в стопку водки, залпом выпил, потянулся за папиросой.
– Сладко, Филя, живет поповское отродье. А, мож, и нам к ним записаться, а? Помахал кадилом, потряс кружкой церковной – вот и сыт, и пьян, и нос в табаке! Пойдешь, Филя, в попики?
– Я, как ты, складно балагурить не обучен.
– А меня кто учил? – расплылся от лести Ленков. – Ладноть, будешь в колокола бухать! Особливо по ночам, штоб сыскарям спокойно не спалось! Ежели мы, Филя, в поповское войско подадимся, то фараонам работы не будет, повыгоняют их, а контору ихнюю закроют! Вот и будут дрыхнуть! На пустое брюхо! А при бурчащих кишках сон плохой, да ишшо ты в колокол – бу-бух!..