Олег Петров – Крах атамана (страница 30)

Постарался оборудовать себе «кандейку» при парикмахерской и Чимов, проворный парень двадцати одного года, успевший и повоевать-попартизанить, и определиться с дальнейшей службой в карбате – с ножницами наперевес, – и завести себе всяких друзей-собутыльников.

Рядом с бытовой комнатой, где для парикмахерских нужд кипятилась вода, промывались бритвенные приборы, Чимов занял темную кладовочку, дверь которой выходила в кочегарку общей бани. Кладовочка была тесной – здесь едва помещалась узкая железная кровать и ободранная тумбочка. Но имела одно неоспоримое преимущество – выход в кочегарку был запасным: из просторного, чистого и уютного помещения парикмахерской можно было беспрепятственно уйти незамеченным.

С обустройством Чимовым кладовочки под личную «спальню» парикмахерская во внерабочее время превратилась в место сбора узкого круга любителей застольных бесед, как, впрочем, и ночлега для нужных людей, если такая необходимость возникала, благо в зале помимо кресла для клиентов чернел и большой клеенчатый, под кожу, диван.

Не прошло и недели, как потемну к Чимову зачастили гости. Появившись вечером, они уходили среди ночи, затем снова возвращались в темноте, нагруженные мешками, узлами и свертками, потом уносили всё это.

Первым таким ночным посетителем был Мишка Некрасов, он же Логотенко, он же Мишка-Хохлёнок, до 1921 года служивший в карбате, а затем тесно схлестнувшийся с Яшкой Верхоленцевым и другими ленковцами. В бандитские дела Хохленок ушел с головой, но место прежней службы не забывал, используя как укромный перевалочный пункт.

Иногда устраивал здесь встречи с нужными людьми, благо дружки-пособники в банной команде и даже в ротах водились, а с открытием парикмахерской дело упростилось. Мишка мог теперь в открытую приводить своих корешков и для форсу: постричься-побриться в цивильном месте, грязь с тела смыть.

Хохлёнок тесно сошелся с Чимовым, разглядев в нем человека, падкого до красивой жизни, а проще говоря, до дармовой выпивки и дармовых шмоток. И с ходу начал привлекать его ко временному укрытию краденого. А уж узнав, что Чимов, оказывается, сослуживец Кости Ленкова по партизанскому отряду Аносова, Мишка, будучи далеко не глупым, сразу смекнул главное: припекать стало от сыскарей, а тут такая укромная и безопасная чимовская «кандейка». Об этом поведал поначалу Филе Цупко, но тот попросту не придал значения Мишкиной болтовне, хотя как-то между делом сообщил о лазейке в карбате старому Бизину.

В отличие от Кабана старикан сразу оценил все выгоды парикмахерской карбата. И наконец так удачно ввернул это самому Ленкову, да ещё в такую минуту, когда прославленный главарь заметался в панике и страхе. Бросил круг утопающему! Бизин мог себя поздравить, он днем и ночью помнил, что спасение Кости есть спасение собственной шкуры.

Уже на второй день Пасхи Некрасов-Логотенко привел главаря к Чимову. Ленков обосновался в парикмахерской карбата, как у себя дома.

Младший парикмахер, а попросту говоря, подмастерье Чимова, Осип Голубицкий тоже обжился близ парикмахерской. Он спал на широкой скамейке в кухоньке, которую старожилы банной команды оборудовали для себя за стенкой у парикмахерской.

Вернее, кухонька еще до открытия парикмахерской существовала. А так как Осип малость умел кашеварить и плюс к тому был на хоздворе одним из новичков, то зачастую возлагались на него и обязанности подручного дебелой Дарьи Феоктистовны, кухарки банной команды. Так он и завоевал право на широкую скамейку в кухонке, что и полагал за счастье.

Понятие о счастье у Осипа вообще было какое-то перевернутое. Например, он благодарил судьбу, за то, что она наградила его… чахоткой. Да, по большому счету, в его двадцатипятилетней жизни, как это ни странно, хворь оказалась спасительной.

Уроженец села Малиновка Чедатской волости Мариинского уезда Томской губернии Осип Голубицкий был в 1919 году призван уездным воинским начальником под знамена Колчака в 12-й кадровый полк.

Зачислен на службу парень был после того, как отсидел около месяца в Мариинской тюрьме за уклонение от призыва. В полку из подобных уклоняющихся и дезертиров быстро сформировали воинскую команду и направили ее на фронт против красных. Но, доехав до Омска, Голубицкий заболел и получил направление в лазарет, куда появляться и не подумал, напрямки дунув в родную Малиновку.

Отлеживался на чердаке до смены властей. Увы, пришедшие красные его тоже мобилизовали. Зачислен был Голубицкий в Томский караульный полк, где сноровисто освоил навыки телеграфиста в 8-й телеграфной роте. Вскоре роту направили в Читу. Здесь Осип снова заболел и до февраля 1920 года находился на излечении, после чего получил назначение в Читинский караульный батальон ГПО, но в силу слабости здоровья к караульной службе оказался непригоден. Определили его в ученики к старшему парикмахеру Чимову, поляку по происхождению и уголовнику по призванию.

Теплым апрельским вечером Осипу не спалось, хотелось общения. А за стеной у Чимова, как слышалось Голубицкому, кто-то был в гостях. С Антохой Осип в отношениях был самых приятельских, потому отправился к Чимову запросто. Однако в этот раз друг Антоха особой радости при виде Голубицкого явно не испытал.

– Чего тебе? – спросил хмуро.

– Да вот, слышу, разговариваете, дай, думаю, тоже зайду, – натянуто улыбаясь, заговорил Осип, чувствуя, что не пришелся ко двору.

У Чимова сидел всего один гость. Статный, с густыми русыми кудрями, румянцем на крепких скулах. Гимнастерка добротнейшего сукна, сапоги индивидуального заказа. Американскую длинную папироску покуривает. А взгляд, как бритва, острый, пронзительный, даже с подозрительностью.

– Иди к себе, – требовательно проговорил Чимов, напряженно глядя на Осипа.

– Да, да, конечно… – покраснел Голубицкий, неловко повернулся к дверям.

– Антоха, чево ты парня гонишь? Мы гостям завсегда рады! – вдруг громко и весело сказал незнакомец. – Ну-ка, познакомь нас!

– Каво тут знакомить! Пастух деревенский! Тюха-матюха!..

– Я тоже не городской. Не люблю вас, фасонистых! Деревенские завсегда были здоровше городских хлюпиков! – захохотал русоволосый. – Так же, а, парень?

– По всякому бывает, – уклончиво ответил Осип, благодарный незнакомцу за внимание.

Заметно было Осипу и другое: Антоха с таким подобострастием вертелся вокруг гостя, расставляя на столе блюдца с нарезанной ломтями кровяной колбасой и салом, что сразу становилось понятно – не простой у Чимова гость-то. Ишь, даже колбасу добыл и нарезал! Осип непроизвольно сглотнул тягучую слюну.

– Садись-ка, паренек. Расскажи, как звать-величать тебя? – покровительственно молвил важный гость, но уже, не слушая ответа Осипа, приказывал Антох:. – Сгоняй-ка, братка, за «Чуринской». В лавке на углу вроде была головка сургучёная.

– Это мы мигом! – суетливо, не сразу попадая в рукава, накинул кожушок Чимов, зло зыркнул глазами на Осипа и выскочил через выход в кочегарку.

– Так ты, стало быть, здесь в младших парикмахерах? – поинтересовался гость у Осипа, одновременно вытягивая из-за голенища зеркального сапога сложенную гармошкой газету.

С верхней осьмушки газетного листа бросались в глаза крупные буквы: «Неуловимый “блат”, а ниже – помельче: «К ликвидации шайки Ленкова». Голубицкий так и впился глазами в строки. Еще бы, похождения кровавой шайки у всех на слуху!

Незнакомец внимательно проследил его взгляд, усмехнулся.

– Что, грамотный? Интересуешься Костей Ленковым и его ребятами?

– Так как не интересоваться, поди, самый, что ни на есть, главный бандит!

– Бандит, говоришь? А может он – революционер!

– Господь с вами, человек хороший! Грабит да убивает почем попадя! Только все равно его изловят! – убежденно заключил Осип.

– Что-то долго ловят… – хмыкнул незнакомец и вновь пристально глянул на Осипа. – А почему энто ты такой уверенный, что его зацапают?

– Так он же – бандит! – удивленно воскликнул Голубицкий. – А значит – крышка ему, рано или поздно!

– Ага, будет он сидеть и ждать, пока за ним придут сыскари! – с раздражением отрезал русоволосый, куда и веселость вся его делась. – Вот как наберет три пуда золота, так и – сразу же из Читы! Ищи-свищи!

– Как же, три пуда! – язвительно возразил Голубицкий. – Скорее ему голову свернут, чем он возьмет три пуда!

Незнакомец отвернулся от Осипа, не отвечая, только было видно, как по щеке ходуном заходил желвак. Шумно выдохнув воздух, медленно повернулся обратно.

– Дурачок ты, видно, пока. Молодой больно, жизни не нюхал. Ничево, успеешь. Ладно, ступай. А я тут газетку почитаю, про этого самого главного бандита. Ступай, давай!

Последняя фраза показалась Осипу какой-то зловещей. Как сизая туча над полем, когда ты стоишь один-одинешенек посреди целого мира и не можешь угадать, в какой момент из лилово-черного, нависшего над тобой чудища, хлестанет прямо по тебе смертельный прут молнии или только оглоушит раздирающим громом.

Осип вскочил, неловко кивнул незнакомцу и вышел тоже «запасным» ходом, через кладовочку-спальню Чимова и кочегарку, на улицу.

Завернув за угол, чуть ли не столкнулся с тремя темными фигурами, одна из которых отделилась и шагнула вплотную.

– Ну, познакомился? – Осип узнал Антоху. – Чего там Косте нёс?

– Кому?

– Э-э-э, «комукало», твою мать! – выругался Чимов, схватив Голубицкого левой, свободной, рукой за шинельный отворот. – Я тебя спрашиваю, чо ты там Косте Ленкову плёл?