Олег Пет – The Слон. Один случай из психоаналитической практики (страница 2)

«Добрый день, Тимур».

«Добрый морозный день, Сергей Викторович», – ответил он, и в голосе прозвучала почти детская радость, неуместная в этом хмуром кабинете.

Он занял свое место в кресле, расположенном по Фрейду – полулежа, чтобы я мог наблюдать за малейшим движением его лица. И снова я заметил странность: он наклонял голову влево, подставляя правое ухо, будто левое уже не могло ловить звуки этого мира.

«Тимур, ты плохо слышишь?» – спросил я.

«Да, после ранения…» – он замолк, и вдруг глаза его остекленели, наполнились пустотой. Он отвернулся к стене, сжавшись в комок. Я наблюдал, как желваки на его скулах напряглись, вены набухли, словно кто-то качал в них не кровь, а ярость. Сейчас работать было нельзя.

Мы снова начали с дыхания. Вдох – раз, два, три. Пауза. Выдох. Постепенно его тело сдалось, отпустило напряжение. Дыхание выровнялось, став глубоким и мерным.

«Тимур, а почему все-таки Слон? Что связывает тебя с этим словом?»

Он задумался. Лицо его преобразилось. Внезапно передо мной сидел не израненный солдат, прошедший все круги ада, а юноша с ясными, почти детскими глазами. Улыбка тронула его губы.

«Такой позывной я сам себе выбрал на войне», – сказал он задумчиво.

«Но почему именно Слон?» – настаивал я, чувствуя, что за этим словом скрывается нечто большее.

Тимур снова улыбнулся, но теперь в его улыбке была тень грусти. Он медленно начал свой рассказ, и я понял – сейчас откроется дверь в тот мир, из которого он не смог вернуться.

3

Город Х…-в – именно так называлось это место, куда занесло отца по воле службы. Поезд, отбивающий колесами последние часы старой жизни, устало плелся по маршруту Ленинград–Москва. За окном буйствовала чуждая нам, бессмысленно яркая летняя Россия – упитанная зелень, наглая синева неба и такие же синие, словно подкрашенные, реки. В вагоне стоял знакомый запах – пыль, догоревшие в самоваре щепки и дешевый чай, горький, как первое юношеское разочарование. Проводник, с лицом человека, видавшего виды, разлил эту бурду по стаканам. Я выпил свою порцию жадно, заедая бабушкиным бутербродом – последним караваем с того, ушедшего на дно прошлого.

– Ма, а отец будет? – спросил я, и в голосе прозвучала надежда, которую сам же и испугался.

– Будет, сынок. Конечно, будет, – ответила мать, и ее слова повисли в воздухе, тонкие, как дымок папиросы.

Поезд с глухим стоном замер у перрона, выпуская на волю клубы усталого пара.

– Город Х…-в! Стоянка двадцать минут! – голос проводника пробился сквозь шум, словно сквозь линию фронта.

– Я донесу чемодан, – сказал я. Восьмой класс – это ведь уже не детство. Это ведь когда уже взрослый!

Мать кивнула, и в ее глазах я прочел все то же молчаливое согласие на всю грядущую и полагающуюся мне боль.

Отца мы увидели сразу – он бежал, сжимая под мышкой огромный, нелепый букет белых пионов. Цветы выглядели как белый флаг на поле его жизни.

– Тима, давай я! – обнял он нас, и в его объятиях была вся тоска этих месяцев разлуки. – Наконец-то мои х…-витянети прибыли!

Дорога в военный городок была короткой и жестокой. «УАЗик» подбрасывало на ухабах, будто на волнах чье-то нелепой судьбы. Мир за окном был серым, плоским и безрадостным.

– Да, это не Рио-де-Жанейро, – усмехнулась мать. Ее улыбка была похожа на трещину в фаянсовой чашке.

– Да, – ответил я. Это было единственное слово, которое находилось для этого пейзажа.

Квартира оказалась маленькой, залитой навязчивым солнцем. Мебель, прибывшая из Владивостока, стояла в беспорядке, как эвакуированные пассажиры на незнакомый берег. Она хранила запах другого моря, другого воздуха – запах прошлого, которое уже не вернуть.

– Тима, сбегай в магазин. У отца в холодильнике, кажется, мышь повесилась от тоски. Возьми хлеба, молока.

Магазин пропах одиночеством и тлением. У кассы стоял паренек, и тихий спор его был похож на предсмертный шепот.

– Не хватает десяти копеек. Иди и принеси. Или проваливай, – голос кассирши был твердым и пустым, как булыжник.

– Тетенька, я вечером… родители…

– Нет. Плати или уходи. Не задерживай очередь.

Я шагнул вперед. В моих глазах был тот же голод – не столько на конфету, сколько на каплю человечности в этом алчном мире торгашества.

– Посчитайте нас вместе, – сказал я, глядя на кассиршу. В ее взгляде читалось презрение ко всему миру, включая и меня.

Она хмыкнула, отсчитала сдачу и грохнула кассой, словно захлопывая крышку гроба своим умозаключениям. Я сунул мелочь в карман. Монеты звенели, как осколки разбитой надежды о школьных завтраках.

На крыльце, залитом пыльным солнцем, парень хрустнул фантиком.

– Вован. Восьмой класс.

– Тима. Тоже восьмой. Отца перевели.

Мы крепко пожали друг другу руки.

Он молча отломил половину конфеты – липкой, сладкой, похожей на бальзам на раны этого безнадежного дня. Я взял. Шоколад был приторно-сладким, но в тот миг он казался единственным оправданием этому миру.

Я рассказывал ему про Владивосток, про ириски, что мы звали пломбодерками, про вьетнамский суррогат с лебедем на обертке. Это были рассказы о другой жизни, о другой планете. Обо мне.

– У нас тут с шоколадом порядок, – с важностью заявил Вован. – Были бы деньги.

Фраза повисла в воздухе, горькая и пророческая. Из-за угла, как из-за поворота в плохом сне, вышли трое. Тот, что был впереди, с лицом, на котором жизнь уже оставила свои первые, жестокие отметины, ткнул пальцем в Вована.

– А, Рыба! Должок-то не забыл?

Вован побелел, как полотно паруса перед штормом. Он что-то бормотал, жалкое, несвязное. Его карманы были пусты, как и его будущее.

– Может, у твоего другана есть? – «Король», а звали его Димыч, повернулся ко мне. Его походка была наглой и уставшей одновременно. Он постучал по моему карману. Монеты звякнули предательским хором.

Я отдал все. Он пересчитал добычу с видом бухгалтера, подводящего итоги текущего квартала.

– Два восемнадцать – в счет долга, Рыба. Остальное – в школе. Понял меня?

Он зыркнул на меня взглядом, в котором не было ни злобы, ни радости – только пустота и равнодушие. Затем развернулся и ушел, уводя за собой свою свиту.

Мы остались стоять в звенящей тишине. Вован был бледен, его руки мелко дрожали.

– Он король нашего класса, – прошептал он. – Я должен. Я тебе все верну. У родителей возьму и отдам тебе Тим. Точно!

Я смотрел на него, на его сгорбленные плечи, и сжимал кулаки. В карманах было пусто, но внутри закипала ненависть – тяжелая, липкая, как тот шоколад.

– Ладно, Вован, – сказал я тихо. – Разберемся. И с долгом. И посмотрим, какой он король.

Война только начиналась. И мы были ее первыми добровольцами.

Во Владивостоке я умел договариваться с местными хулиганами. Там у меня были связи, и школьные вопросы решались быстро и без лишнего шума. Здесь же я был никем – пустым местом. Новичком. Эти парни с их тусклыми, жадными глазами были мне чужды. От них веяло чем-то затхлым, обреченным, что отталкивало с силой животного инстинкта. Они были из того мира, куда лучше не попадать. Но тогда я отложил это дело – впереди был целый день, а дома ждала лишь тоска четырех стен.

Вован предложил рыбачить. Я согласился – что еще оставалось делать в этом незнакомом городе, кроме как убивать время?

– Тим, ты куда? Обед скоро, – донесся вслед голос матери.

– Гулять! – бросил я, захлопывая дверь. Этот звук был похож на щелчок затвора – старый мир закрывался вместе с входной дверью.

Вован ждал у подъезда, сутулясь, как побитая собака. Увидев меня, он кивнул с той неестественной радостью, которая бывает у одиноких людей, нашедших себе товарища по несчастью.

– Пошли, я знаю одно рыбное место. Только никому, – сказал он, и в его голосе слышалось не столько доверие, сколько потребность в союзнике.

Пруд был таким же серым и безрадостным, как и все здесь. Вован закинул удочку с видом человека, совершающего древний ритуал. Молчание затягивалось, как тина. Я ждал рассказов о Димыче, о местных порядках, но он молчал, уставившись в поплавок – крошечную точку надежды в мутной воде. Наконец, он повернулся. Его слова были тихими, но падали на землю с тяжестью гильз.

– Тима, тут весь город поделен. У каждого района – свой подвал. Своя качалка. Своя форма – шапка-«петушок». Цвет, надпись – все имеет значение. Это как униформа на войне, где вместо окопов – подвалы, а вместо устава – дворовые понятия.

Он говорил о «Мамаевцах» с синими шапками, о «Девятнахе», о «Слонах». Перечислял названия, как перечисляют полки, готовящиеся к бою. «Панцеры», «Ральфы», «Мирские» – для меня это были пока лишь слова, но за ними стояла целая система, жестокая и неумолимая, как судьба.

– Когда нарушают правила, несколько подвалов объединяются. Начинается война. Кончается массовой дракой. Потом – перемирие. До следующего раза.

Он умолк, наблюдая, как его слова разрываются внутри меня. Я слушал и понимал: то, что было у нас во Владике – дворовая солидарность, защита своего – здесь превратилось в нечто большее, организованное. В систему. В иерархию. В подпольное государство со своими законами и королями. Это была не романтика, а голая необходимость. Спортзалы в подвалах – вот где ковалось их мужество, жестокое и бессмысленное, как сама жизнь.

– А как туда попасть? – спросил я. Вопрос вырвался сам собой.

– Нужно проявить себя в драке. Чтобы кто-то из своих поручился. Тогда примут.