Олег Пет – The Слон. Один случай из психоаналитической практики (страница 1)
Олег Пет
The Слон. Один случай из психоаналитической практики
Морозный день. Ледяной ветер, злой и беспощадный, щипал за лицо, пробирался под одежду ледяными струями. Телефон тревожно вибрировал в кармане уже третий раз подряд. Глупая надежда – что он угомонится, – таяла с каждым гудком. Пришлось снять перчатку, пальцы тут же задеревенели на холоде. Достал айфон, этот символ назойливого современного мира.
– Да, слушаю, – сказал я, и в голосе прозвучала не столько вежливость, сколько усталая отстранённость. Может, он все-таки ошибся номером.
На том конце – пауза, тяжелое молчание, в котором слышалось отчаяние. Потом кашель, сдавленный, нервный, и голос, набирающий силу с каждым словом:
– Добрый день. Мне срочно нужен психолог. Я по объявлению с В17. Это… я туда попал?
– Да, – ответил я. – Сергей Викторович. Психолог. Стаж двадцать лет. Чем могу помочь?
Он снова замолчал, собрался с духом, и тогда слова вырвались наружу, как кровь из свежей раны:
– Я не сплю уже две недели. Меня преследуют кошмары. Мне… страшно жить. Вы можете принять меня?
«Клинический случай, – холодно и четко срезонировало в сознании. – И непростой. Осторожность не помешает».
– Понимаете, – сказал я, подбирая слова, как сапер мины, – с бессонницей и тревогой – это к врачу. Таблетки. Антидепрессанты. Быстрая помощь. Я психоаналитик. Здесь нужны время и работа. Минимум пятнадцать сессий.
Он выслушал. И его ответ был ударом ниже пояса.
– Понимаете, я уже полгода у психиатра. Пью все, что выписали. Без толку. Мне посоветовали найти психолога. На сайте я выбрал вас. Итак, когда можно подъехать?
Что ж, дороги назад нет. Отступать некуда. Тогда только вперед.
– Ладно, – выдохнул я. – Если так… Завтра. Московский проспект, 121, офис восемь. Ровно в двенадцать. Вас устроит?
– Принято. Ровно в двенадцать, – отчеканил он, будто докладывая по уставу. – Меня зовут Тимур.
– Хорошо, —повторил я на автомате, выдавливая из себя деловитость. – Завтра. Двенадцать. Московский, 121–8. Тимур. До встречи.
– До встречи, – коротко бросил он и отключился.
Ветер снова ударил в лицо, но теперь он казался не просто холодным, а враждебным даже лютым. Понятно, завтра будет непростой день.
На следующий день, ровно в полдень, дверь моего кабинета распахнулась с такой решительностью, будто ее штурмовали. На пороге стоял человек лет пятидесяти, с телом атлета, еще не сдавшегося времени. В его осанке угадывалась военная выправка, а в глазах – тщательно скрываемая буря и что-то еще едва уловимое.
«Тимур», – отчеканил он, словно докладывая командиру. «Назначено на двенадцать». Он замер посередине комнаты, нерешительный, как солдат на чужой территории.
«Проходите, располагайтесь», – жестом указал я на кресло. Он опустился на самый край, пальцы его нервно переплетались и снова расцеплялись. Глаза метались по кабинету, ища точку опоры в этом незнакомом мире и не находя ее.
«Тимур, прежде чем начать, предлагаю сделать дыхательное упражнение», – сказал я. Его взгляд мгновенно остановился на мне – прямой, открытый, в нем было что-то притягательное и пугающее одновременно.
«Да», – коротко бросил он.
Мы начали. Вдох – раз, два, три. Пауза. Выдох. Я считал, наблюдая, как с каждым циклом его дыхание становится глубже, а щеки покрываются румянцем, вытесняя мертвенную бледность.
«Ну вот», – медленно произнес я. «Теперь расскажите, что привело вас ко мне. Можете звать меня Сергей Викторович».
Тимур откинулся в кресле, уставившись в потолок. «Год как вернулся со спецоперации, Сергей Викторович. Полгода назад пошел к психиатру – сослуживцы уговорили. Сон не в порядке, тревога… Пробовал лечиться алкоголем – стало только хуже». Он горько усмехнулся. «Меня даже в участок забрали – ходил по торговому центру, кричал про артобстрел, требовал, чтобы все прятались в подвале. Хорошо, полицейские попались понимающие. Отпустили, сказали – героев не забираем. А я.… я почти ничего не помню. Все как в тумане».
Он помолчал, его взгляд стал отрешенным. «А со сном… сплю по пятнадцать минут за ночь. Зажмурюсь – и вижу их, ребят из взвода. Живых, улыбающихся. А открыть глаза боюсь – вдруг они снова умрут? Так и мучаюсь до рассвета».
Слезы выступили на его глазах. «Плачьте, не стесняйтесь», – тихо сказал я. «Слезы – хороший помощник в нашей работе».
Он молча взял салфетку, вытер глаза, шумно высморкался. «Нас было пятеро… все из разных районов Питера. Держались вместе на этой проклятой войне. А теперь я один».
Он снова замолчал, сделал глубокий вдох, безразлично глядя в потолок. «Вы сможете мне помочь?» – в его голосе прозвучала последняя надежда.
«Тимур, а как ты сам видишь мою помощь? Что ждешь от терапии?» – осторожно спросил я.
Он посмотрел куда-то вглубь себя, и в его глазах вспыхнул призрачный свет. «Знаете, чего бы я хотел? Чтобы мои ребята были живы. Сергей, Андрюха, Костян, Димон и Санёк-сорвиголова. Чтобы мы выиграли эту войну и встретились здесь, в Питере, чтобы отметить всё как следует». Его взгляд, вопрошающий и наивный, был полон такой тоски, что мне стало тяжело дышать.
«Тимур, ты же понимаешь, я – психоаналитик. Я могу помочь тебе разобраться в себе, пережить травму, найти своё место в этом мире», – резюмировал я, чувствуя всю недостаточность и невысказанность этих слов.
«Я боюсь жить здесь без них, – голос его сорвался. – Мы же обещали вернуться все. Вместе». Он напрягся, глаза забегали, а правая рука с силой рванула рукав свитера, обнажив свежие, не зажившие порезы на запястье.
Я с ужасом смотрел на эти шрамы – безмолвные свидетельства его отчаяния. «Тимур, – тихо сказал я, глядя прямо в его глаза, где смешались боль, злоба и решимость. – Я помогу тебе. Проведу столько сеансов, сколько нужно. Но при одном условии».
«Каком?» – мгновенно переключился он, как солдат, услышав команду.
«Ты дашь мне слово. Крепкое слово человека, который видел смерть и знает цену обещаниям. Напишешь расписку, что на время терапии, все эти месяцы, ты не нанесёшь себе никаких физических увечий. Включая суицид».
Он покраснел, машинально схватившись за запястье. «Да, конечно, напишу. А это… это точно поможет?» – спросил он по-детски, заглядывая мне в глаза.
«Да, Тимур, поможет. Но и тебе придется много и трудно работать. Готов?»
«Готов, конечно, готов!» – в его голосе снова появилась надежда, хрупкая, как первый лед.
Расписка была написана быстро, неразборчивым почерком. Он неохотно протянул её мне, словно расставаясь с последним правом на выход.
«Сергей Викторович, а можно я буду звонить вам? Если станет совсем невмоготу?» – в его голосе слышалась мольба.
Я вспомнил другого клиента – игрока и заядлого пьяницу, донимавшего меня звонками в любое время суток. Но это был другой случай. Именно тот случай между жизнью и смертью.
«Конечно, Тимур. В любое время».
«И ещё… – он прищурился, – зовите меня Слон. Это мой позывной на войне. Так ребята называли».
«Слон так Слон», – согласился я. За годы практики приходилось слышать и не такое.
Мы договорились о сессиях – два раза в неделю, гипноз, метод Фрейда. Он соглашался на всё, лишь бы найти выход из ада, в котором оказался.
Первый сеанс гипноза прошел лучше, чем я ожидал. Когда он открыл глаза, в них было недоумение и облегчение.
«Я вас слышу. Мне… так легко. Словно заново родился. Я видел себя маленьким. И кажется, я впервые за много лет по-настоящему выспался».
После его ухода я долго сидел в кабинете, размышляя о предстоящей терапии. Случай был клинический, один из тех, что встречаются раз в жизни. Были у меня и наркоманы, и семьи на грани развала, но настоящее ПТСР… Это что-то новое.
Подошел к окну. За стеклом медленно опускался вечер, такой же холодный и безразличный, как и всегда. Впереди была работа. Долгая, трудная, но необходимая.
Не отрывая взгляда, я задумался.
Питерская зима. Она обрушилась на город тяжким, неторопливым снегопадом, заваливая улицы и тротуары белым саваном. Город стонал под этой белизной, ворчал, скрипел зубами, но снег ложился безразлично неотвратимо и властно, как судьба, накрывая город. И в этом была своя усталая красота – красота конца, красота забвения.
Питер превратился в декорацию к старой сказке – той, что читают детям, но в которой скрыта взрослая, холодная правда. Казалось, вот-вот из-за поворота вылетят сани Снежной королевы, унося кого-то в царство вечного льда. А где-то в освещённых окнах, под ёлками, уже бьётся за свою нежную бумажную танцовщицу оловянный солдатик, обречённый и бесстрашный.
Волшебство? Возможно. Но волшебство меланхолическое, с привкусом железа и одиночества. Новый год – это ведь не только надежда. Это ещё и время, когда призраки детских мечтаний выходят погреться у огней.
Я стоял у окна, глядя на эту снежную сказку, и думал о своём новом пациенте. Случай – клинический, тяжёлый, один из тех, что оставляют шрамы не только на пациенте, но и на терапевте. Но в нём была та самая жизненная правда, ради которой стоит заниматься этим помогающим ремеслом. Интереснее и страшнее смерти нет ничего – кроме жизни, которая цепляется даже за самые тонкие нити Судеб.
Терапия началась. И в этом заснеженном, застывшем городе это была единственная горячая точка – борьба за одну-единственную человеческую душу.
2
За двадцать минут до назначенного времени он уже стоял у двери моего кабинета. Все тот же небритый подбородок, короткая стрижка, выдававшая военную выправку. Но теперь я разглядел шрам на левом виске – заживший, но зловеще красный, с четкими следами швов, будто кто-то скрепил расползающиеся части головы. На морозе рубец порозовел, и Тимур нервно растирал его пальцами, словно пытаясь стереть память из тела.