Олег Пет – Тепло для чужих миров (страница 4)

Она помнила тот день. Сама она тогда пряталась в кухне, сжимая в руках нож для хлеба — единственное оружие, которое у неё было. Марлоны ворвались на рассвете, когда в бункере ещё спали. Их было пятеро — грязных, злых, с трубами и самодельными ножами. Но у Виктора, плотника, было старое охотничье ружьё. Он стоял у входа и ждал. Когда дверь рухнула, он выстрелил дважды. Один марлон упал, второй закричал, схватился за плечо. Остальные побежали.

— Я их остановил, — сказал тогда Виктор, и в его голосе не было гордости — только дрожь. — Я их остановил тогда.

Олли тогда тоже был там. Он стоял за спиной Виктора и держал молоток, который ему дал Ми-Фа. Он не ударил никого — он просто стоял и смотрел. Потом, когда всё закончилось, он ушёл в свой отсек и не выходил три дня. Он не говорил, что видел. Но Аня знала — он видел глаза того, кто упал. Он не мог их забыть.

— Тогда у нас были патроны, — сказал Ми-Фа, возвращаясь в настоящее. — Теперь осталось их мало . И еще три пули, которые мы нашли в кармане у мёртвого марлона. Мы берегли их для крайнего случая.

Аня почувствовала, как внутри неё поднимается холод. Она помнила, как после той первой атаки они хоронили человека, которого убил Виктор. Он был молод — лет двадцать. Когда они его переодевали, чтобы похоронить по-человечески, у него в кармане оказалась фотография женщины и ребёнка. Старуха положила её ему на грудь. «Он тоже был чей-то сын», — сказала она. Никто не ответил. Нечего было сказать.

Виктор не стрелял с тех пор. Он говорил, что не сможет. Он говорил, что каждая пуля — это человек, у которого есть дом. Он прятал ружьё под матрас и не доставал его. Но сегодня он стоял у входа, и в его руках был тот же ствол.

— Я не знаю, смогу ли я, — сказал он тихо, когда Аня подошла. — Но, если они ворвутся — я выстрелю. Я не дам им тронуть детей. Я не должен.

Аня видела, как дрожат его руки. Но он держал ружьё крепко.

Она вышла в общий зал. Там уже собрались жители — человек десять. Дети прижались к взрослым, прятали лица в складках одежды. Кто-то держал нож, кто-то — молоток. Старуха с красным шарфом сидела на ящике и перебирала чётки, её губы беззвучно шевелились.

— В укрытие, — сказала Аня. — В склад с консервами. Закройтесь, не выходите, пока я не скажу.

— А ты? — спросила женщина с ребёнком.

— Я остаюсь.

Она не добавила «всё будет хорошо». Она не умела врать. Она просто пошла к отсеку инопланетян.

Кел стоял на пороге, полностью заряженный. Кожа блестела серебром, глаза были ясны, как горный хрусталь. Он не выглядел голодным — она дала ему силы вчера, и он использовал их для того, чтобы подготовиться.

— Я слышал, — сказал он. — Они хотят не еду, а захватить бункер. В прошлый раз ушли, потому что не знали о нас. Теперь знают.

— Ты можешь их остановить? — спросила Аня, чувствуя, как сердце колотится в горле.

— Могу. Но это будет стоить энергии. Если я упаду — ты должна будешь поднять меня. Не дай мне умереть.

Она кивнула. Без слов. Она знала, что это значит.

Звук снегоходов нарастал. Сначала далёкий, как пчелиный рой, потом — рёв, закладывающий уши. Снег за окнами-бойницами вздымался облаками, летел в лицо. Аня видела, как дрожит бетон под ногами.

Удары в дверь начались через пять минут. Первая дверь не закрывалась — ее не успели довести до ума. Вторая дверь была металлической, ржавой, но держалась на прочных петлях, сваренных Ми-Фой из арматуры. Первый удар — глухой, тяжёлый, как удар молота по наковальне. Второй — с дребезгом, от которого затряслись стены. Третий — и петля всё-таки отлетела, дверь рухнула внутрь с грохотом, покатившимся по бетонному коридору, как камень по лестнице. Звук был настолько сильным, что Аня прижала уши ладонями.

Они ворвались не сразу. Сначала тишина, потом топот сапог, хриплое дыхание, мат. Голоса были грубыми, как наждачная бумага. Аня слышала, как кто-то крикнул: «Там бабы есть!»

Их было семеро. Мужчины в грязных ватниках, лица обветрены до синевы. У одного обрез, у остальных — трубы, арматура, ножи. Главарь — крупный, с красным шарфом на шее (Аня сразу заметила: тот же цвет, что у старухи, но шарф новее, и на нём пятна, тёмные, как засохшая кровь). Его глаза бегали по залу, оценивая, ища слабые места.

Пуля марлонов сразила Виктора наповал. Он не успел отреагировать и лишь вскинул ружьё, плавно оседая на пол, зажав рукой красное пятно на груди.

— Эй! — крикнул главарь, оглядывая зал. — Выходите! Мы не тронем тех, кто отдаст всё. Еда, тёплые вещи, оружие. Мы уйдём и оставим вас в покое. — Он говорил спокойно, но в голосе была сталь. Он привык, что ему подчиняются.

Никто не ответил. Тишина была такой плотной, что можно было резать ножом. Слышно было только, как вода капает с трубы — раз, два, три.

— Тогда мы войдём и сами возьмём.

Они двинулись вперёд, но из темноты выскользнул Ми-Фа. Его щупальца метнулись одновременно — два ударили в грудь первому марлону, отбросив его к стене; третье обвило ногу второго, и тот рухнул, ударившись затылком о бетон. Четвёртый, с обрезом, выстрелил — пуля пробила стену и застряла в мешке с крупой. Ми-Фа увернулся, двигаясь с удивительной для его размера ловкостью.

— Тварь! — заорал главарь. — Убейте её!

Вперёд выбежал Олли. Он был быстрым, как мышка, с черенком лопаты, на который были насажены гвозди. Он ударил марлона по лицу — тот закричал, зажал глаз, но другой марлон ударил Олли трубой по спине. Подросток упал, выплюнул кровь и снова бросился. Аня видела, как он сжимает черенок, как его губы сжаты в тонкую линию — он не боялся, он был в ярости.

Кел появился из-за колонны. Он двигался бесшумно, как тень, и марлоны заметили его только тогда, когда он схватил одного за горло и поднял над полом. Пальцы сдавили кадык — марлон захрипел, выронил нож. Кел отшвырнул его, как тряпичную куклу.

— Стреляйте в него! — крикнул главарь.

Тот с обрезом выстрелил дважды. Первая пуля вошла Келу в плечо — из раны пошёл дым, но он не отпустил. Вторая — в грудь. Кел пошатнулся, выпустил противника, отступил, упал на колени, потом навзничь, ударившись спиной о ящики. Из его груди струился серый пар, как из пробитого чайника. Кожа потускнела, стала почти прозрачной.

— Кел! — закричал Ми-Фа, но в этот момент двое марлонов набросились на него, и он отбивался щупальцами, не в силах подойти. Один из них ударил его трубой по голове, и Ми-Фа рухнул на колени.

Олли снова упал — от удара по голове. Он лежал неподвижно, лишь грудь вздымалась. Аня видела, что его глаза закрыты, но он дышит. Она надеялась, что он жив.

Марлоны сбились в центре зала, гоготали, обшаривали ящики. Главарь подошёл к Келу, пнул его в бок. Кел не шевелился, пар из груди слабел. Он был почти серым, почти мёртвым.

— Человечек, похожий на нас, — усмехнулся главарь, — но ты не крепкий.

Он подошёл к стойке, где Аня варила кофе, и опрокинул её. Турка упала, кофейная гуща разлилась по полу. Аня смотрела, как разбивается её мир — кружки, банки, воспоминания.

Аня стояла в проёме кухни. Она не пряталась. Она смотрела, как падает Кел, как марлоны крушат её вещи, как Олли и Ми-Фа лежат без сил, как Виктор лежит у входа с красным пятном на груди. В ее груди оборвалось что-то чёрное, пустое, не дающее дышать. Она чувствовала, как страх поднимается, но она подавила его — он был бесполезен.

Она выбежала. Марлоны заметили её, но она побежала не к выходу, а к Келу. Упала на колени, подхватила его голову, положила к себе на колени. Он был тяжёлым, холодным, как камень, кожа почти не блестела. Она чувствовала, как его дыхание становится всё реже.

— Ты слышишь? — прошептала она. — Они убьют нас всех. Встань.

Кел молчал. Только дым — тонкая струйка — выходил из его груди.

Марлоны смеялись. Один подошёл ближе, приставил нож к шее Олли.

— Баба, отойди, — сказал он. — Сейчас мы с этим поиграем. Потом и тобой займёмся.

Аня не слышала. Она смотрела на лицо Кела — серое, как пепел. Его глаза были полуоткрыты, но в них ничего не было. Ни боли, ни страха — только пустота.

— Я не отдам, — сказала она тихо. — Ты меня слышишь? Я не отдам тебя им.

Она обхватила его руками, прижала к груди. Сначала дышала часто, сбивчиво, стараясь не плакать. Но слёзы пришли сами. Потом по её щеке потекла тёплая капля — упала на его щёку. Он не шевелился.

— Ешь, — сказала она, склонившись к его уху. — Ешь это, слышишь? Ты должен встать. Ты обещал.

Голос её дрогнул. Она заплакала — негромко, некрасиво, всхлипывая, уткнувшись в его волосы. Слёзы текли и капали на его лицо, шею, грудь. Она не вытирала их, не скрывала. Она отдавала ему всё, что у неё было, — боль, страх, надежду.

И тогда это случилось.

Сначала она не поняла. Ей показалось, что из-под её рук пошёл жар — сухой, пульсирующий, как от печи. Потом Кел вздрогнул, пальцы сжались, он вдохнул — хрипло, с присвистом. Его тело напряглось, и она почувствовала, как его кожа начинает нагреваться.

Аня откинулась назад. Кел медленно, опираясь на руки, сел. Его глаза были белыми, без зрачков, из них шёл свет. Кожа пошла рябью — пепельной, золотой, потом такой яркой, что марлоны зажмурились. Свет заполнил весь зал, ослепляя всех.

Он встал. Тень его на стене была больше него самого, она выросла, закрыла собой всю стену. Главарь попятился, выстрелил из обреза — пуля вошла Келу в живот, но не остановила его. Она просто выпала из раны вместе с каплей светящегося пара, не оставив следа.