Олег Пет – Тепло для чужих миров (страница 5)

— Это не моя сила, — сказал Кел голосом низким, нечеловеческим. — Это плата за чужую боль. Хотите знать, сколько она стоит?

Он подошёл к главарю. Тот попытался ударить трубой, но Кел перехватил руку, сжал — кости захрустели, как сухари. Главарь заорал, выронил оружие. Кел взял его за горло, приподнял над полом. Главарь болтал ногами в воздухе, хрипел, как загнанный зверь.

— Уходите, — сказал Кел остальным. — Заберите его и уходите. Даю три секунды.

Он бросил главаря на пол. Остальные бросили оружие и побежали. Они волочили главаря, который уже не кричал — только хрипел, как пёс. Снегоходы взревели, звук стих вдали. Тишина наступила такая густая, что казалось, воздух застыл.

Кел пошатнулся, опёрся о стену — кожа его потускнела, стала серой. Он был на грани, но он стоял.

Аня всё ещё сидела на полу, глядя на свои руки — на них был серый налёт, похожий на пыль. Она не могла пошевелиться. Ей казалось, что она видит сон.

— Ты живой, — сказала она.

— Живой, — ответил он, опускаясь на колени рядом. — Но теперь я знаю, что твои слёзы сильнее твоей улыбки. Это меня пугает.

Он посмотрел на неё с тихой тревогой. Его глаза были ясными, но в них была боль.

— Я не хочу, чтобы ты умирал, — сказала она. — Но и плакать каждый раз не хочу.

— Я тоже, — сказал он. — Но я не умею иначе.

Ми-Фа поднялся, придерживая повреждённое щупальце, подошёл к Олли, потрогал его голову. Тот застонал, открыл глаза.

— Олли, ты цел?

— Цел, — сказал Олли. — Только голова трещит, как будто в неё забили гвоздь.

— Кофе хочешь? — спросила Аня. — Я сварю.

— Воды лучше, — ответил Олли. — Турка разбита.

Аня посмотрела на разбитую турку, на рассыпанный кофе, на опрокинутые ящики. Бункер был разгромлен — стулья перевёрнуты, кружки разбиты, на стенах пятна от кофе и крови. Но люди были живы.

— Ничего, — сказала она. — Найду другую.

Она встала, отряхнула колени, пошла к кухне. На пороге обернулась:

— Кел, завтра я приду снова. Не плакать. Просто посидим. Может, я усмехнусь чему-нибудь. Может, ты попробуешь не умереть.

— Постараюсь, — ответил он, и в голосе впервые послышалась тень усмешки. — Но обещать не могу. Ты слишком на меня действуешь.

Аня вошла в кухню, включила плитку, поставила воду. За её спиной Ми-Фа помогал Олли встать, люди выходили из укрытий, дети перестали плакать. Кто-то собирал осколки, кто-то приносил одеяла.

Снег за стенами продолжал падать. Но в бункере, сквозь запах мазута и гари, снова пробивался запах горячего кофе. Он был слабым, но он был.

Аня стояла у плиты и смотрела на закипающую воду. Она чувствовала, как её руки всё ещё дрожат, как сердце бьётся быстрее обычного. Она сделала то, что должна была. Она выжила.

В бункере осталось что-то новое. То, чего не было раньше, — надежда.

Глава 4. Денис

После боя в бункере стало тихо — не спокойно, а тревожно. Снег падал на крышу ровно, бесшумно, и звук его был единственным нарушителем молчания. Люди ходили на цыпочках, говорили шёпотом. Дети не плакали — они просто сидели в углах и смотрели пустыми глазами.

Аня не могла уснуть. Лежала на матрасе, глядя в потолок, считала трещины. На двенадцатой сдалась. Встала, натянула сапоги, вышла в коридор. Плита остыла, кофе не было. Запах гари и крови всё ещё витал в воздухе, смешиваясь с мазутом и сыростью.

Она пошла на склад за банкой тушёнки. Путь вёл через общий зал, где ещё валялись осколки и виднелись тёмные пятна пролитого кофе. Кто-то начал убирать, но не закончил. Аня старалась не смотреть на разбитую турку, на свою единственную кружку с отбитым краем, которая лежала на боку. Она подняла её, вытерла о фартук. Целая. Только склеенная трещина стала глубже.

Дверь в подсобку была приоткрыта. Там хранились мешки с мукой — последняя довоенная партия, с комками, но ещё съедобная. Аня толкнула дверь и замерла.

В углу, среди мешков, сидел мальчик. Он сжался в комок, обхватив колени руками, и дрожал. Лицо грязное, на щеке засохшая кровь — не его, чужая. Глаза блестели, как у загнанного зверя. Он смотрел на неё с таким ужасом, что Аня почувствовала, как у неё сжимается сердце.

Аня не двинулась, стояла на пороге, держась за ручку. Она знала, что любое резкое движение может его спугнуть.

— Ты кто? — спросила она ровно.

Мальчик не ответил, только прижался к стене.

— Ты из тех, кто ворвался, — сказала она. — Ты слишком маленький для них. Ты просто прятался.

Он молчал. Но его глаза говорили: «Я не хотел. Я не такой».

— Выходи, — сказала она. — Я не трону.

Он не шевелился. Аня медленно присела на корточки, не приближаясь. Она знала, что он боится, — боится каждого движения, каждого звука. Она положила на пол сухарь и кружку воды, которые принесла с собой. Положила медленно, как кладут корм для бездомной собаки.

— Я сварю тебе кофе, если хочешь. Но сначала скажи, как тебя зовут.

Мальчик поднял глаза — карие, большие, полные страха. Он облизнул пересохшие губы.

— Денис, — сказал он хрипло.

— Сколько тебе?

— Четырнадцать. Почти пятнадцать.

— Ты один или с ними?

Он отвёл взгляд. Смотрел в пол, на свои грязные руки. Аня видела, что он не может говорить.

Аня взяла сухарь, протянула ему. Он не взял. Тогда она положила его прямо в пыль и отодвинулась.

— Я не буду тебя выгонять. Ты можешь сидеть здесь сколько хочешь. Но если останешься, придётся выйти и показаться остальным. Здесь дети — они не должны бояться чужих.

Денис поднял голову. В его глазах мелькнуло что-то — не благодарность, а удивление. Потом его губы дрогнули.

— Мой отец был плотником, — сказал он, и голос его был тихим, как шёпот. — Мы жили в посёлке в ста километрах отсюда. До Зимы. Потом снег пошёл, он поехал искать еду — не вернулся. Мать замерзла через месяц. Я остался один.

Аня молчала. Она знала эту историю. Она сама могла бы её рассказать.

— Как ты оказался с ними?

— Они пришли, сказали, если буду чинить снегоходы, возьмут с собой. Я чинил. Но они били меня. Хотел уйти — некуда. В снегу умру быстрее.

Он замолчал. Аня смотрела в его лицо — не отчаяние, а пустота. Такая же, как у неё самой три года назад.

— Боишься, что я отдам тебя им?

— Нет, — сказал он. — Ты бы уже это сделала.

Аня кивнула. Поднялась, подошла к полке, достала маленькое зеркальце в треснувшей оправе. Всегда носила его с собой — память о прежней жизни. В этом зеркале она видела себя счастливой, смеющейся, живой. Она редко смотрелась в него сейчас — боялась увидеть чужое лицо.

Она села на корточки напротив, протянула зеркальце.

— Слушай, Денис. У нас здесь есть один… не совсем человек. Он питается эмоциями. Ему нужны улыбки, смех, тепло. Если ты сможешь улыбнуться по-настоящему, он увидит это и поймёт, что ты не враг. Он не тронет тебя. Я скажу, что ты мой племянник.

Она положила зеркальце ему в руки. Он взял, посмотрел на своё отражение. Лицо — худое, бледное, с тёмными кругами. Мальчик, которого он не узнавал.

— Я не умею, — сказал он. — Забыл, как это.

— Попробуй. Закрой глаза. Вспомни что-то тёплое. До Зимы. Что-то, что ты любил.

Он закрыл глаза. Лицо напряглось, он попытался улыбнуться — получился оскал.

— Нет. Не как работа. Вспомни, как был счастлив.

Он снова закрыл глаза, молчал долго. Аня смотрела на его лицо, на его руки, которые сжимали зеркальце. Она видела, как он пытается, как внутри него борются страх и память.

Потом его лицо начало меняться. Медленно, как тает лёд. Губы разжались, уголки поползли вверх. Улыбка робкая, но настоящая. Аня почувствовала, как что-то тёплое разливается у неё в груди.