Олег Пет – Тепло для чужих миров (страница 3)

Она помнит, как они ездили к бабушке в деревню. Лето, река, тёплая вода. Она ныряла с мостика, и отец ловил её, когда она выныривала. Он смеялся, его смех был громким и добрым. Мать сидела на берегу и махала им рукой. Пахло травой, водой, счастьем. Ей казалось, что это будет длиться вечно.

Она помнит первый день в школе. Страх, радость, волнение. Мать держала её за руку, успокаивала: «Всё будет хорошо, доченька». Отец стоял у дверей и махал ей. Она оглянулась, улыбнулась им и пошла в новый мир. Она не знала, что однажды мир исчезнет.

Она помнит день, когда заболела ангиной. Мать не спала три ночи, сидела рядом, ставила компрессы, поила чаем с мёдом. «Поправляйся, моя хорошая», — шептала она. Отец приносил ей книжки, читал вслух, пока она не засыпала. Она тогда думала, что они всегда будут рядом. Она верила.

Она помнит их лица. Отца — с мягкой улыбкой, с морщинками у глаз. Матери — с добрыми глазами, нежными руками. Она помнит их голоса, их смех. Она помнит, как они смотрели на неё, — с такой любовью, что казалось, она может всё.

Аня чувствует, как слёзы подступают к горлу. Она не плачет — просто дышит глубже. Она собирает всё это в себе — запах пионов, вкус бабушкиных пирогов, тепло материнских рук, отцовский голос. Она сжимает их в кулак, как драгоценность, и держит внутри.

Она улыбается. Медленно, неуверенно, но тепло разливается по лицу, и в груди что-то щиплет. Она открывает глаза и смотрит на Кела.

Аня делает глубокий вдох и думает о том, что эти воспоминания — её единственное настоящее сокровище. Это то, что никто не сможет у неё отнять. Даже война. Даже смерть. Даже снег, который идёт уже три года.

Она привычно обжаривает зёрна на сухой сковороде. Пламя спиртовой горелки лижет дно, и кофе начинает трещать, менять цвет — становится тёмным, маслянистым. Запах — терпкий, дымный, живой. Он заполняет кухню, проникает в коридоры. Она слышит, как кто-то в соседнем отсеке говорит: «Кофе? Откуда?»

Она не отвечает. Мелко дробит зёрна камнем в ступке. Руки болят, но она не останавливается. Она делает это для него. Для себя. Для них обоих.

На следующий день она сама приходит к отсеку инопланетян. Идёт по коридору медленно, сжимая в руке кружку с горячим кофе. Пар поднимается, касается её лица. Она чувствует себя почти смелой.

Стучит два раза. Дверь открывает Ми-Фа. Он выглядит усталым, его щупальца едва двигаются.

— Кел здесь?

— Он голодает, — тихо говорит Ми-Фа. — После вчерашнего он пытался питаться другими людьми. Но никто не улыбается искренне. Все боятся. Он лежит в углу, почти не двигается.

Аня входит. В отсеке темно, лампочка не горит — она перегорела ещё вчера, и никто ее не менял. Кел лежит на матрасе в углу, свернувшись калачиком. Кожа серая, почти белая, как старая бумага. Глаза полузакрыты. Он даже не поворачивает головы, когда слышит шаги. Кажется, он почти не дышит.

— Я принесла кофе, — говорит Аня, садясь на пол рядом с ним. — Свежий, сама обжарила.

Он не отвечает.

Аня ставит кружку на пол, но не настаивает. Просто сидит и молчит. Смотрит на его серое лицо, на его безжизненно лежащие руки. Она видит, как он страдает. Она знает это лицо — она видела его в зеркале каждое утро в бункере.

— Я не могу тебя заставить, — говорит она. — Но я подумала. Вчера ты сказал, что моя улыбка тебя кормит. Я попробую. Не чтобы ты стал сильнее, а чтобы ты просто не умер. Это будет честно. Я буду думать о чём-то тёплом, ты будешь есть это. А взамен дашь слово: ты никогда не причинишь вреда никому из наших людей.

Она говорит это тихо, но твёрдо. Она не просит — она предлагает сделку. Это единственный язык, который она знает.

Кел медленно поворачивает голову. Его глаза открываются — они мутные, как замёрзшее стекло. Голос его — шёпот, почти неслышный:

— Ты ставишь условия голодному. Это жестоко.

— Я ставлю условия тому, кто может убить моих людей, если проголодается слишком сильно. Я должна знать.

— Я не убиваю, — говорит он. — Я впитываю. Но если человек пуст — я оставляю его пустым. Он становится как выжженная земля. Ходит, говорит, но внутри — ничего. Это хуже смерти.

Аня сглатывает. Она чувствует, как в горле встаёт комок.

— Поэтому я буду рядом. Когда ты ешь мою улыбку, я тоже буду есть — свой кофе, свои сухари. Вместе. Так я не стану пустой.

Кел приподнимается на локте. Это движение даётся ему с трудом — он почти падает, но удерживает себя. Смотрит ей в глаза долго и пристально.

— Ты не боишься?

— Боюсь, — говорит она без запинки. — Но больше боюсь, что никто не улыбнётся в этом бункере. Тогда мы умрём от холода, даже если внутри тепло. Мы умрём от того, что перестали быть людьми.

Он молчит. Потом садится, опираясь о стену. Его руки дрожат, когда он берёт кружку. Подносит к лицу, вдыхает запах. Закрывает глаза. Когда он открывает их, в них появляется что-то похожее на жизнь.

— Хорошо, — говорит он. — Договорились. Я не трону никого без твоего разрешения. Но если ты перестанешь улыбаться — я умру. Это не угроза, это так работает.

Аня кивает. Она закрывает глаза, обхватывает колени руками, прижимается щекой к колену. Она делает то, что умеет лучше всего, — вспоминает. Не для того чтобы не забыть. Для того чтобы выжить.

Она снова вспоминает детство: солнце на асфальте, запах жареных семечек, смех подруги, первый глоток утреннего американо, когда город ещё не проснулся. Она вспоминает отца, который подбрасывал её в воздух, когда она была маленькой. Вспоминает мать, которая учила её заваривать чай. Она вспоминает всё, что было тёплым, светлым, живым.

Она улыбается. Медленно, неуверенно, но тепло разливается по лицу, и в груди что-то щиплет. Она открывает глаза и смотрит на Кела.

Кел делает глубокий рваный вдох. Кожа его начинает светлеть, розоветь. Он открывает рот, будто пробует воздух на вкус.

— Это горько-сладкое, — говорит он удивлённо. — Как шоколад с перцем. Ты вспоминаешь то, что и радует, и болит.

— Это называется жизнь, — отвечает она.

Он впитывает её эмоции, как сухая земля — воду. Проходит пять минут, десять. Кел садится ровнее, плечи расправляются, глаза становятся яснее. Он почти как человек — только слишком бледный и тихий. Но в нём появляется что-то, чего не было раньше. Жизнь.

— Хватит, — говорит он. — Я сыт. Спасибо.

Аня открывает глаза. В его взгляде не благодарность — что-то другое. Осторожная надежда, как у зверя, впервые подпустившего человека.

— Завтра я приду снова, — говорит она. — В то же время. Без кофе. Просто посижу с тобой.

— Зачем? — он не понимает.

— Если я буду улыбаться только для того, чтобы ты не умер, это станет работой. А работа не кормит — её делают через силу. Я хочу, чтобы улыбка была просто улыбкой. Хотя бы иногда.

Она встаёт, поправляет свитер, идёт к выходу. На пороге она оборачивается и видит, как он сидит и смотрит на пустую кружку. Ему кажется, что она всё ещё тёплая.

— Аня, — зовёт он.

Она оборачивается.

— Ты странная, — говорит он. — Среди всех людей ты единственная, кто говорит о чувствах как о контракте.

— Потому что я бариста, — отвечает она. — Мы привыкли, что кофе должен быть горячим и вовремя. Иначе клиент уходит.

Она выходит. Дверь закрывается. В отсеке тихо. Кел смотрит на кружку — она всё ещё тёплая. Он подносит её к лицу, вдыхает запах земли, дыма, корицы. И впервые за столько лет ему не хочется улетать.

Аня идёт по коридору. Её шаги гулко отдаются от бетонных стен. Она чувствует пульс — быстрый, живой. Она не знает, что сделала. Но она чувствует, что это было правильно.

За стеной Ми-Фа возится с проводкой. Из кухни доносится звон посуды. Аня моет кружку, смотрит на свои красные, обветренные руки. Усмехается едва заметно.

— Ну и дела, — говорит она себе. — Бариста для инопланетного капитана.

Но в голосе не ирония — что-то лёгкое, почти забытое. Она наливает воды, садится на ящик, берёт огрызок карандаша и записывает рецепт. Не чтобы варить — чтобы запомнить. Чтобы не забыть, что в этом бетонном мире есть ещё что-то, кроме холода.

Снег всё идёт. Но в бункере кто-то улыбается, глядя в тёмный потолок.

Глава 3. Марлоны

День начался с гула: не обычного гула труб, а низкого вибрирующего звука, что шёл откуда-то сверху. Он проникал сквозь бетонные стены, сквозь слой земли и снега, как далёкий гром. Аня проснулась за минуту до того, как Олли ворвался без стука. Его лицо было бледным, глаза расширены.

— Они идут, — сказал он, переводя дыхание. — Снегоходы. Три, может, четыре. Я слышал их ещё полчаса назад. Они кружили, искали вход.

Аня не стала спрашивать, кто идёт. Она встала, натянула сапоги, застегнула куртку. Пальцы дрожали, но она не обращала на это внимания. За спиной плакал ребёнок, женщина кричала, чтобы закрыли дверь. Гул моторов становился громче, нарастал, как прибой перед штормом.

Ми-Фа уже стоял у входа с куском железной трубы в щупальцах. Они нервно подрагивали. Он повернулся к Ане, и его глаза были полны решимости.

— Это не просто марлоны, — сказал он. — Те, кто знает, что здесь есть люди. Они приходили три месяца назад. Тогда мы отбились.

— Тогда нас было больше, — сказал Олли, появляясь с черенком лопаты. — И были патроны. Теперь у нас только ножи и трубы. Хотя у Виктора вроде бы есть ружьё? Может и пара патронов осталась?

Он опустил глаза. Аня знала, что он видит сейчас не серый бетон, а то утро, когда снег был красным от крови.