Олег Палёк – На дне пустыни (страница 2)

– Вы точно мой отец?

Сетер нахмурился, но пауза была краткой, почти мгновенной:

– Та Ра – моя жена, а ты – ее сын и мой.

Имба опешил. В его глазах мелькнула давно похороненная надежда.

– Мама… тоже жива?!

Отец тяжело вздохнул, и в этом вздохе слышался груз многих лет.

– К сожалению, нет. Как ты знаешь, мои остатки после взрыва не обнаружены, а ее… во множестве. Она не могла выжить.

Воин отвернулся. Молчание длилось несколько секунд. Потом он проговорил, не глядя на отца:

– Почему ты бросил меня?

– Бросил? – В голосе Сетера прозвучало удивление. – Тебя приняли в Академию, на твои шалости закрывали глаза. Все это благодаря поддержке бадавиев.

– А Лада говорила, что это благодаря Церкви.

– И это тоже. Ты центр приложения многих сил.

Имба резко вытянул руку, обвиняюще указывая пальцем в сторону отца.

– Но я даже не знал, что ты жив! Мне нужен был отец, а остального… остального бы я добился сам.

Сетер постучал костяшками пальцев по поверхности плетеного стола. В ответ из него вырос стебель с утолщением на конце. Он отломил его, погладил углубление – получилась изящная курительная трубка. Задумчиво поднес к губам, но затем, будто очнувшись, отбросил прочь. Трубка растворилась в переплетении гифов.

– Старая привычка, – пробормотал он себе под нос. – Семь лет не курю, а вот все… Ты подумал о последствиях, если бы знал о моем существовании в три года? Церковь использовала бы тебя как заложника для давления на бадавиев.

Имба пристальнее всмотрелся в лицо человека напротив. Черты были изрезаны морщинами, но взгляд – жесткий, пронзительный. Он представлял отца более… заботливым, что ли. А этот человек больше думает о племени, чем о сыне. Или таковы все лидеры?

– Вы были настолько важны?

– Достаточно важным, чтобы уничтожить всю мою семью. Вместе с Бер Мером, отцом Ли Кона, мы хотели перераспределить ресурсы Церкви. Пока бедняки умирали от голода и жажды, верхушка жировала, купаясь в излишествах. И Дин Мод…

– Верховный сказал, что он погиб во время восстания.

Сетер лишь пожал плечами, и в этом жесте была целая вселенная усталого безразличия.

– Неважно. Церковь – многоголовая гидра: отрубишь одну голову – вырастут две новые. Я понял, что изнутри ее не победить, и ушел в пустыню.

– Ты бросил семью! – вырвалось у Имбы, и в этих словах звучала боль, копившаяся годами.

– Моя семья больше, чем ты можешь представить, – спокойно, почти отрешенно возразил отец. – Вы, горожане, думаете, что Колония – пуп мироздания, когда как важнейшие события проходят мимо вас, за границами вашего купола. Ты в этом скоро убедишься.

Воин пожал плечами, ощущая непривычную скованность нового костюма.

– Город, пустынники… Кто еще?

– Только бадавиев миллион. А еще есть южане, дикие орды с их странными обычаями. По некоторым данным, их больше, чем всех нас вместе взятых. Церковь заперлась в своей Академии, укуталась в ритуалы и думает, что Колония – это и есть весь мир. Брачная возня пустынных тушканчиков.

Имба почувствовал, что его мир стремительно расширяется. Но почему же он так мало слышал о бадавиях, и совсем ничего о южанах? Церковь говорила, что дикари не имеют значения для выживания Колонии и нет смысла тратить ресурсы на их изучение. Люди должны покорять природу, а не приспосабливаться к ней. За миллионы лет приспособления к природе численность людей на Земле оставалась на уровне сотен тысяч. А всего за несколько тысяч лет – с освоением технологий – она выросла до миллиардов.

– Город дает всем кислород! – выпалил Имба, и в его голосе зазвучала защитная, почти детская уверенность в незыблемости привычного порядка. – Без нас здесь не выжить!

– Когда ты умирал на краю пустыни, кто дал тебе глоток кислорода? Город? А теперь? – Отец широким жестом обвел пространство комнаты. – Мы в сотне километров от ближайших стен. Снаружи лишь семь процентов кислорода, а здесь?

– Девятнадцать, – не задумываясь, выпалил Имба.

– А в городе десять-пятнадцать? И без ИГК там не прожить и часа. Где же ваш дармовой кислород? Ладно, оставим препирательства. Ты пока слепой щенок, твоя агрессия от незнания. Для начала тебе предстоит научиться общаться с Симбионтом хотя бы на базовом уровне, иначе ты из этой комнаты не выйдешь. Лака, прошу тебя, я знаю, ты все слышишь.

На этот раз женщина вошла обычным путем – через дверь, без призрачных материализаций.

– Это Лака, – произнес Сетер, и его голос внезапно стал тихим, почти благоговейным, – Мать этой обители. Она хранит знания, которые тебе и не снились. – Он повернулся к женщине: – Уважаемая Мать, прошу вас, познакомьте нашего гостя с Симбионтом Обители.

Женщина коротко кивнула. Сетер вышел, а она опустилась в плетеное кресло, которое тут же выросло из пола с тихим шорохом. Теперь Имба мог разглядеть ее получше. Мать была невысокой, коренастой женщиной, с кожей цвета высохшей глины на закате – темной, потрескавшейся, хранящей память о бесчисленных ветрах. В глазах плескалась мудрость, старше самих песков. Волосы, заплетённые в толстые тяжелые косы, украшали перья и пустотелые стеклянные бусины; те мерцали тусклым, таинственным светом, будто заключали в себе крошечные погасшие звезды. Однако больше всего Имбу поразило дыхание матери – размеренное и глубокое. Она дышала так, словно вбирала силу не только из воздуха, но и из самой плоти земли.

Лака заговорила не сразу. Она долго смотрела на Имбу оценивающим взглядом, будто сканировала не тело, а самую душу, читая потаенные страхи и сомнения. Потом медленно подняла руку и потянулась к нему. Ее пальцы были длинными и удивительно тонкими. Воин замер, не зная, как реагировать. Он чувствовал себя голым и беззащитным под этим всевидящим взором. Потом он рванулся назад, но Лака уже положила ладонь ему на плечо. Ее прикосновение было прохладным и твердым, как отполированный камень.

– Не бойся, – сказала она, и ее голос прозвучал как шелест песка по скале. – Прикоснись ко мне. Почувствуй связь.

С неохотой, преодолевая внутренний спазм, Имба протянул свою руку и коснулся кончиков ее пальцев.

Мир распался. Его сознание захлестнула волна ощущений – словно он стоял не на полу, а на живом теле земли. Шепот ветра, далекие голоса и ритм подземных корней смешались в едином потоке информации и эмоций. Перед ним мелькнули образы древних поселений, песни забытых племен, боль умирающего растения и радость оживающей грибницы. Он почувствовал невидимые нити между пустыней, бадавиями и Субстратом. Все было связано, и он стал частью этого единства – пусть лишь на миг.

Имба рванул руку назад, будто обжегся. Он тяжело дышал, сердце колотилось где-то в горле. В глазах стояли слезы от переполнения эмоциями и переживаниями. Он чувствовал себя одновременно опустошенным и переполненным чужими жизнями.

– Что… что это было? – выдохнул Имба, и его собственный голос показался ему слабым и далеким.

– Это память земли, – ответила Мать. Ее голос звучал теперь иначе – низко, глухо, будто рождался не в гортани, а снаружи. – И ты теперь прикоснулся к ней. Симбионт – не просто живое существо, Имба. Это коллективный разум. Сеть сознаний, сплетенных воедино. Они хранят то, что люди давно забыли. И они могут открыть тебе настоящий мир.

– Но… как? – сдавленно спросил Имба, все еще пытаясь прийти в себя. – Как с ними говорить? Я ничего не понял! Там был только шум!

Лака снова посмотрела на него. В глубине ее древних глаз мелькнула тихая жалость.

– Ты уже начал, дитя. Прикосновение – лишь первый шаг, приоткрытая дверь. Теперь нужно научиться слушать. Слушать не ушами, а кожей, мышцами, каждой клеткой. Отпустить человеческий разум и позволить земле говорить. Слышать ее ритм.

Она плавно протянула руку к одному из гибких стеблей, что вились у ее ног. Тот вздрогнул, затрепетал и вдруг распустился в огромный, сияющий цветок. Его лепестки переливались всеми оттенками угасающего солнца – от кроваво-красного до нежного шафранового. Лака коснулась его, и цветок ответил вибрирующим звоном, который повис в воздухе, как нить нанопленки.

– Вот его язык, – прошептала она, и звон вторил ее словам. – Он не из слов, а из вибраций. Из запахов, что ты еще не различаешь, из колебаний давления и тепла. Тебе предстоит научиться чувствовать его. Слушать музыку, что играет в тишине.

Она вновь коснулась цветка. Тот откликнулся сложной вибрацией, невидимым узором звука. Имба ощутил, как его разум перестраивается, паника исчезает, чувства обостряются. Он различал аккорды, запахи сырой глины, пыли, нектара и чего-то древнего. В сознании прозвучал беззвучный голос: «Земля помнит, земля знает». Воин застыл, не находя слов для ответа. Лака улыбнулась уголками губ, и в этой улыбке была тихая, все понимающая радость.

– Ты слышишь, – сказала она, и ее слова прозвучали как констатация факта. – Ты начинаешь понимать.

– Понимать цветок? – удивился Имба.

– Цветок лишь символ, хотя и важный. В Черной Книге сказано, что Великое Откровение придет к Пророку через цветок пустыни. Но в пустыне не растут цветы, поэтому это будет чудом. Ты начинаешь понимать Симбионт.

Имба заметил, что Сетер вернулся. Отец стоял в дверном проеме, внимательно наблюдая за происходящим. На его лице застыло выражение глубокой, почти скорбной серьезности. Он знал, что его сын сейчас стоит на пороге мира, где законы города теряют всякий смысл. Что этот миг может перевернуть не только жизнь Имбы, но и хрупкое равновесие всего, что они знали. Но он также знал и другое: путь к истинному пониманию Симбионта не будет усыпан цветами. Он будет долгим, тернистым и потребует от мальчика всего, что у него есть.