Олег Новиков – Агора. Попаданцы поневоле (страница 40)

Кириллову показалось, что он, будто комета, несется с невообразимой скоростью по бесконечной прозрачной трубе, а вокруг проносятся звезды, мириады звезд, в окружении песчинок планет. Сам же он – словно мельчайшая частичка бытия, потерянная в бесконечности вселенной. Евгений не ощущал своего тела, не было боли и почти не было страха.

– Я погиб, и это моя смерть…– отрешенно, с каким-то равнодушием пришла вдруг мысль. – Странно, но я мыслю. «Мыслю – значит существую», – эту фразу часто повторял его тесть, бывший старорежимный интеллигент, начисто отвергавший материализм и марксизм в придачу.

– Так что же, выходит, он был прав: мысль материальна и первична… А черт! А если попы не врали, и за порогом смерти есть жизнь и Страшный суд.

С этим осознанием вдруг пришло беспокойство: в бога Кириллов до войны не верил, да только до первой бомбежки и артобстрела, как известно, в окопах не бывает атеистов.

– Господи, прости грехи мои, грешен я, Господи… – мысли роились и тут же исчезали, сменяясь, как в бредовом калейдоскопе.

Евгений то вспоминал обрывки молитв, слышанных в детстве, то цеплялся за остатки сознания, то пытался сконцентрироваться на невообразимых красотах, проплывающих перед глазами, то силился проснуться и избавится от этого красочного морока; и не известно, сколько бы это продолжалось, если бы он вновь не провалился в спасительное небытие.

Пробуждение было необычным и, скорее всего, походило на какое-то представление в загадочном и странном месте.

Кириллов проснулся, ощутив себя в очень удобном кресле, которое анатомически облегало тело. На его голову был одет шлем, по крайней мере, ему так казалось, но шлем ли это или иная конструкция сказать он не мог.

Евгений дважды делал попытки прикоснуться к своей голове, но руки, как, впрочем, и ноги, отказывались его слушаться. При всем при этом обездвиженное тело не чувствовало никакого дискомфорта, а наоборот – так хорошо ему ещё никогда не было. Такие ощущения он, наверное, испытывал в раннем детстве: полный покой, уют и непередаваемый комфорт.

Внезапно у Кириллова возникло предчувствие чего-то очень важного, что сейчас должно произойти в его жизни.

– Жизни ли? – пронеслась мысль в его голове, – или, может быть, жизни после смерти?

– Можно и так сказать, – нарушил ход его размышлений, приятный грудной женский голос. – Вас как бы уже нет, на вашем свете, в вашей реальности вы исчезли без следа. Просто погибли под бомбами, а дальнейшая Ваша жизнь в этом мире зависит во многом от вас самих.

Если бы сознание Кириллова могло вздрогнуть от неожиданности, как могло бы вздрогнуть его обездвиженное тело, оно бы сделало это.

– Кто Вы? – мысленно спросил Кириллов. – И где я?

– Не торопитесь, Евгений Николаевич, сейчас все узнаете, но сначала мы должны вас успокоить, товарищ капитан госбезопасности. Вы живы и, можно сказать, здоровы, причем живы и все Ваши товарищи на момент перехода. Мы оказали им медицинскую помощь и регенерировали поврежденные тела.

– Каким это образом? – в мозгу у Кириллова раздался скрипучий голос Вяземского.

– Вот и вы пришли в себя, доктор, – ответил женский голос. – Очень хорошо. Значит скоро очнуться и остальные, тогда мы и продолжим нашу беседу.

– Так как вы регенерировали ткани, – не унимался Вяземский, – что это значит?

– Всему свое время. Я отвечу Вам на все Ваши вопросы, какие смогу, но позже, – произнесла невидимая женщина, или кто она там была.

– Где мы, доктор? Вы меня слышите, Владимир Викентьевич? – Кириллов послал мысленный вопрос.

– Слышу, товарищ Кириллов. Не знаю, где мы, но точно не в немецком плену и вообще похоже, что на том свете.

– Странный какой-то тот свет, – произнес чей-то незнакомый голос.

– Пока лежим, давайте хоть познакомимся. Разрешите представиться – Головачёв Виктор Сергеевич, капитан 2 ранга в отставке, 1966 года рождения, русский, беспартийный, ну и т.д. Попал сюда, по-видимому, провалившись под лед на машине ещё с двумя товарищами. Позвольте полюбопытствовать, с кем имею честь возлежать рядом?

– Вы сказали 1966 года? – сильно удивился Кириллов. – А какой же год, по-вашему, сейчас?

– С утра, кажется, был март 2020, во всяком случае я так думал, ну а теперь – не знаю.

– Скажите, когда война кончилась, кто победил? – взволнованно спросил Кириллов.

– Это смотря какую войну вы имеете в виду. Кстати, вы так и не представились.

– Кириллов Евгений Николаевич, капитан госбезопасности, Юго-западный фронт, 1941 год.

Сначала он хотел сказать подполковник, но понял, что сейчас конспирация уже не нужна.

– Военврач 2 ранга Вяземский Владимир Викентьевич, в прошлом доцент кафедры хирургии Киевского университета, оттуда же из 41-го.

– Война кончилась, уважаемые предки, и мы победили 9 мая 1945 года в Берлине.

– Значит не зря…– у Кириллова от волнения путались мысли.

– Что, не зря? – спросил Головачёв.

– Не зря всё это, не зря мы погибли.

– Ну, положим, Вы ещё не погибли – произнес знакомый женский голос, – и, видимо, не погибнете, или, по крайней мере, это произойдет не скоро.

– Где мы, и что здесь происходит? – послышалось сразу несколько голосов, задающих однотипные вопросы. В одном из них Кириллов узнал Денисова, второй с украинским акцентом точно был Пилипенко.

– Похоже на том свету, токмо что-то ангелов не видать, – нервно хмыкнул кто-то из очнувшихся бойцов.

– Спокойно, друзья, – произнесла незнакомка, – немного терпения, и вам всё объяснят. Сейчас же могу уверить вас, что вы находитесь в полнейшей безопасности и вам ничего не угрожает.

– Ну, да чого уже там, яко уси ми мертвы, – как-то буднично произнес Пилипенко.

– Вы ошибаетесь, Остап Григорьевич, вы живы, как там у вас сказал поэт Маяковский, «живее всех живых».

– Ох ты, даже имя батьков моих знает, да кто ж ты, дивчина? – удивился старшина.

Однако его мысленный вопрос повис в воздухе, оставшись без ответа.

Постепенно пришла в себя вся группа, в мозгу у Кириллова то и дело всплывали всё новые и новые голоса. Вопросы сыпались как из рога изобилия, но все они сводились лишь к одному: – Где мы, и что происходит?

Наконец, эти ментальные страсти понемногу улеглись, и люди стали ждать объяснения происходящего.

– Ну, вот вы все в сборе, друзья, – произнес все тот же приятный женский голос. – Я прошу вас не волноваться и принять сложившуюся ситуацию как должное, тем более изменить ее вы не в состоянии. У каждого из вас на голове находиться шлем с датчиками, вживленными в ваш мозг…

Кириллов почувствовал, что по присутствующим пробежала волна сильного волнения, местами переходившая в ужас.

– Не волнуйтесь, это совершенно безопасно и не будет иметь никаких последствий для вашего здоровья, но позволит нам без труда и физических воздействий ретранслировать вам в голову большое количество нужной информации. Пока же она будет загружаться, мы хотели предоставить вашему вниманию фильм-хронику, повествующий о событиях на вашей планете до 2025 года по вашему земному исчислению, а также осветить судьбу ваших родных и близких, если таковые у вас имеются, в этот период.

После просмотра хроники вы вернетесь в эту реальность, и продолжим нашу беседу.

– Значит, это не Земля…– мелькнула мысль у Кириллова, выходит – другая планета…

– Да, другая, – ответил голос незнакомки и, предвосхищая следующий вопрос, сказал. – Да, мы не люди.

Кириллов хотел задать ещё вопрос, но это ему сделать не дали, и он буквально провалился в процесс созерцания хроники. Именно провалился: он как бы был незримым участником всех тех событий, которые ему показывали. Каждой клеточкой своего уже не существующего в том мире тела Евгений ощущал происходившие вокруг него процессы и явления.

Он увидел картину страшнейшей катастрофы, постигшей РККА под Киевом, терриконы захваченного врагом оружия, бесконечные колонны пленных, сотни сожженных машин и брошенного имущества. Видел, как в почти в безнадежных попытках прорыва, истратив последние патроны, его вчерашние товарищи поднимались в атаку, чтоб в последнем броске сцепиться с врагом в рукопашной. Видел, как они падали, сраженные пулями, так и не успев достичь позиций врага. Видел, как погиб штаб Юго-Западного фронта. Он это видел и ощущал всем своим существом, ощущал запахи и звуки. Ощущал и плакал.

Если бы его тело могло слушаться он, наверное, попытался бы рвануться из этой виртуальной реальности в тот видимый им мир, подобрать винтовку погибшего бойца и присоединиться к стрелковой цепи идущих на прорыв.

Ему стало совсем горько, когда бездушная хроника показала последние минуты жизни его жены и сына. Он ревел и выл от ярости, смотря на то, как безнаказанно, как бы играючи, Мессершмиты заходили на беззащитный состав с эвакуируемыми семьями комсостава, как пули и осколки рвали плоть женщин и детей, словно это были тряпичные куклы. Боль и ненависть сжимала сердце.

Однако картинки стали меняться: после череды ужасных окружений под Смоленском и Вязьмой и почти прорыва немцев к Москве наступил черед расплаты. Кириллов, как бы воочию, ощущал холодный декабрьский ветер 41-го года, бивший ему в лицо, пургу и глубокий снег под ногами. Но это были радостные ощущения, потому что уже сотни немецких машин, пушек и даже танков были брошены на дорогах Подмосковья, а окоченевшие трупы их вчерашних хозяев валялись, как ненужный хлам, по обочинам. Тогда Евгений первый раз за время просмотра этого страшного и странного фильма почувствовал не только ненависть, но мстительное злорадство: