Олег Новгородов – Рассказы (страница 45)

Старик расстегнул свою сумку на колесах, достал из внутреннего кармана пачку таблеток, выдавил одну и положил ее в рот.

- Желудочные колики, - поморщился он, убирая пачку и застегивая молнию. Бобров вполоборота глянул на толстуху, которая расправилась с беляшами и теперь жевала шоколадный батончик: вот уж кому желудочные колики неведомы. Толстуха громко рыгнула – почему-то керосином. Вот ведь дракониха. – Извините, я отвлекся. – «Мог бы не извиняться», подумал Бобров. – Да, что-то еще. И, для начала, биография его не блистала рабоче-крестьянской чистотой, а звали его по-другому.

- Да неужели? – буркнул Бобров.

- Настоящее имя Яхоты - Густав фон Шварцкапф, он немец, в Россию приехал до революции. Он практиковал оккультизм или имел к нему непосредственное отношение, вращался в сопутствующих кругах и в определенный момент обратил на себя внимание Охранки. Ясновидящих и хиромантов никто не принимал всерьез, но царская контрразведка частым гребнем вычесывала из них иностранных агентов. Особенно интересовались теми, чье ясновидение могло быть вызвано избыточной осведомленностью. Но случай фон Шварцкапфа иной. Он был полностью сосредоточен на своем, если можно так выразиться, «хобби», не пытался наладить связи с информаторами, да и вообще редко бывал в столице, путешествуя по отдаленным районам страны и производя «полевые исследования». После одной из поездок его и вызвали на интервью в Охранку, где ему пришлось ознакомить с результатами своих исследований должностное лицо – как оказалось, собственного куратора.

Шварцкапф остался тесно связан с Охранкой – его завербовали. Его достижения, что бы они собой не представляли, были крайне значимы, и полезность Шварцкапфа оценивалась необычайно высоко. Настолько, подчеркну, высоко, что в преддверии государственного переворота, консервируя внутреннюю агентуру, о фон Шварцкапфе позаботились в числе первых, изготовив для него документы на имя Иоакима Яхоты. Поддельный паспорт и биографическая легенда спасли ему жизнь, а собственная предприимчивость вознесла его выше многих в новом укладе. Однако Шварцкапф страдал серьезной психической патологией, углубившейся в процессе его оккультной деятельности, и это его подвело – он зарвался. Не прими он с такой готовностью роль палача, застенки НКВД обошлись бы без него…

- Откуда вы-то всё это знаете? – осведомился Бобров. «И зачем мне об этом знать?» - добавил он мысленно, чувствуя себя флешкой, на которую поспешно копируют резервные файлы. Поспешно, однако весьма избирательно.

Поезд остановился на промежуточной станции, и толстуха наконец избавила путешественников от своего «очаровательного» общества. Но собеседнику Боброва было еще ехать и ехать – он лишь уселся поудобнее. В вагон никто не вошел, и Боброву это показалось зловещим знаком, но он тут же себя одернул: чушь собачья. Меньше народу, больше кислороду – истина, непреложность которой ярче всего осознаешь в битком набитом транспорте в час пик. Жаловаться не на что, а легкий налет тревожности – хорошая приправа к пресной обыденности.

- Мне этого знать и не полагалось, - с кривой улыбкой отозвался почетный юбиляр. – Но в нашем роду очень сильная передача черт характера от поколения к поколению. Настоятельная потребность быть в курсе всего, что происходит вокруг… В ту последнюю ночь, которую Шварцкапф – ну, или Яхота – провел на Комбриговых дачах, он тайком пришел к нам в дом, и мой отец разговаривал с ним у себя в кабинете. Я подслушал этот разговор.

- Почему Яхота пришел к вашему отцу? – неожиданно в Боброве проснулось любопытство и потребность быть в курсе хотя бы чего-нибудь. – Если я всё правильно понял, у Яхоты вообще не имелось доверительных знакомых, при его-то нелюдимости…

- Верно. Из их диалога мне открылась причина. Именно мой дед курировал Шварцкапфа от жандармерии. Шварцкапф заявил, что фамилии его и Шкруевичей состоят в отдаленном родстве, и что это, якобы, накладывает на отца обязательства. Отец мой был твердым человеком, и осадил гостя весьма резко, потребовав говорить конкретно и по делу. К моему большому разочарованию, прежде чем Шварцкапф перешел к самому главному, отец плотно закрыл дверь, и мне удалось разобрать лишь несколько слов, географических наименований: Чертоплес, Бередихино, Череховский лес. Уже будучи студентом университета, я отыскал эти названия на карте. Все они расположены в Восточной Сибири, кучно. И еще я услышал - раздобыть «почай-сорняк»...

- Безобидная травка с неожиданными побочными эффектами? - переспросил Бобров.

- Вот именно. Видимо, Шварцкапф дал отцу подробные разъяснения, что это за сорняк и где его собирать. Произрастает он лишь на очень ограниченном участке, в Череховских лесах. Шварцкапф провел там много месяцев и выяснил что-то невероятное о свойствах сорняка, но в силу обстоятельств ему не удалось возобновить изучение. Для него было важно, чтобы кто-то – но не чужой! – сделал это за него.

- Противоречивый характер у вашего Яхоты… то есть Шварцкапфа, - сказал Бобров. – Тут он кровожадный убийца без капли здравого смысла, а тут – муж науки, избирающий преемника, чтобы его ученая работа не канула в лету… Так кто же он всё-таки был?

Старик пристально взглянул на Боброва, спрятал под рубашку свою медаль и тщательно застегнул две верхние пуговицы.

- Кем бы ни был Шварцкапф, - задумчиво произнес он, - принципиально, что подлинной его сущности не знал никто. Уходя от нас – тогда я его и увидел – он, конечно, сознавал, что будущее не сулит ему ничего, кроме пыток и расстрела. Но в глазах его застыла решимость. И потом я нередко думал о том, что он намеревался любой ценой выжить. И назначил отца не преемником, а… промежуточным звеном.

После беседы со Шкруевичем отец пребывал в растерянности, и даже я, пятилетний мальчишка, заметил это. Он будто бы взвешивал за и против в каком-то важном деле… Сутками просиживал в домашней библиотеке, читая и конспектируя архивные бумаги, журналы деда и травники прабабки. Между тем по Комбриговым дачам поползли слухи: комиссар Яхота уличен ни много ни мало в каннибализме, дал признательные показания, а в пролеске за стрельбищем раскопали могилы солдат, и вид трупов красноречиво говорил о том, что до расстрела их кустарно, грубо и наспех препарировали заживо. Судьбу Яхоты слухи никак не освещали, но сомневаться тут было не в чем: он разделил участь всех своих жертв.

По прошествии полугода отец организовал экспедицию в Череховские леса, где ему и двоим его проводникам с трудом удалось выжить – район Чертоплеса славится ураганными ветрами, рушащими деревья. Отец очень спешил, и ему удалось уложиться в сжатые сроки, добыв образцы семян почай-сорняка. Но составление отчета затянулось; к тому же, в Комбриговых дачах случилось несколько убийств, тела местных жителей были найдены изувеченными, и по домам ходили милицейские дознаватели. В оборот брали даже детей. Слухи о комиссаре Яхоте возобновились с новой силой: якобы, комиссар бежал из тюрьмы (а то и прямо с места казни) и теперь прячется где-то поблизости, нанося удары исподтишка. Отец почти перестал спать, он осунулся, сильно похудел, глаза ввалились. Но он продолжал работать. В итоге готовый отчет через Наркомат сельского хозяйства по инстанциям попал на стол к Сталину. Тот, очевидно, консультировался с другими специалистами. Затем отца потребовали в Кремль для персонального доклада, он отсутствовал целый день и вернулся расстроенным. «Такие возможности! – повторял он. – Такие возможности… неужели не понятно, ч т о это значит, что дает, какие открывает перспективы?»

На другой день отца застрелили рядом с нашим домом, когда он вышел покурить. Милиция с этим убийством особо не возилась, и я заключаю, что отца ликвидировали, и на то имелась команда.

- Ну и… какие возможности мог он открыть, что от него предпочли избавиться? – спросил Бобров.

Поезд замедлил ход. Ян Войтехович (точно, вот как его звать!) отодвинул сумку и поднялся со скамейки.

- А вот этого я не знаю, - ответил он. – Я видел черновик отцовского отчета… так, один абзац. Похоже, речь в нем шла о необычной диете, предполагающей существенное – свыше ста лет – продление жизни. Много позже, в другой части Подмосковья, случилась история вроде нашей – такие же смерти, такие же изрезанные трупы… И еще, - добавил он, понизив голос. - По-моему, отец смог вырастить где-то неподалеку почай-сорняк… Ну что же, счастливого вам пути. Приятно было пообщаться.

Почетный юбиляр покинул вагон, и Бобров увидел, как, потоптавшись на платформе, он взял покрепче ручку сумки, вскинул на плечо авоську и зашагал к лестнице. Бобров на секунду отвлекся проверить мобильный – жена прислала смску, а, когда вновь повернулся к окну, старика уже не было. Бобров достал из кармана смятую газету, и, расправив ее на коленях, разобрал напечатанную мелким шрифтом подпись эксперта под комментарием к «Людоедовой Кухне» - Я.В.Шкруевич. О как, потрясенно сказал вслух Бобров. Потом он дочитал окончание статьи: «Будьте осторожны и особенно остерегайтесь незнакомых людей в количестве более двух. Помните: каннибалы охотятся не в одиночку! Кроме того, перед ними стоит проблема транспортировки жертвы, поэтому, увидев чужаков, возможно, находящихся рядом с легковым автомобилем типа «универсал» или «пикап» - старайтесь держаться от них подальше».