Олег Новгородов – Рассказы (страница 44)

Из вежливости Бобров заверил, что ему очень интересно, и старик продолжал, нет-нет косясь то в окно, то на толстуху. Она купила у разносчика пару беляшей и уплетала их, смачно чавкая.

- После свадьбы они поселились в деревне, под Краковом. Оставаться в Варшаве было небезопасно – Адама разыскивали все полицейские сыщики, и Алицию, его жену, могли привлечь за укрывательство преступника. Адам Шкруевич вписал таки свою страницу в историю криминалистики! Но потом все стало еще хуже; верно сказано про благие помыслы и дорогу в ад. Алиция происходила из семьи врачей и хорошо разбиралась в травах. Пользовала местных жителей. Пожалуй, разбиралась она даже слишком хорошо – исцеляла не только простуды или расстройства желудка. Поползли слухи, что пани Шкруевич не иначе как ведьма.

- Это же происходило, - перебил старика Бобров, - если я всё правильно понимаю, в середине девятнадцатого века? Неужели тогда продолжали охотиться на ведьм?

- Эта охота не закончилась и в просвещенном двадцать первом. По совпадению, именно с этого и начался наш разговор: охотники теперь экипированы иначе и называются по-другому. Но это инквизиция в чистом виде. Так вот, не минуло и двух лет, как Адаму и Алиции пришлось бежать из деревни – ночью, с пустыми руками, прихватив с собой лишь немного денег. Но долго бегать по Польше им бы не дали. Чтобы выжить, они отправились в Россию и осели в Санкт-Петербурге. Занялись коммерцией, весьма успешно. У них родился сын – мой дед. Он закончил Морское училище, служил на флоте, но, как шептались у нас за семейным столом, в первую очередь он был агентом Охранки. В семнадцатом году, когда на корабле вспыхнул бунт, и матросы стали кидать за борт офицеров, деда буквально разорвали на части. Отсюда я делаю вывод, что Охранке он служил не за страх, а за совесть. Заметили? Я горжусь своими предками. Но тем, кто с ними сталкивался, они вряд ли давали повод питать к себе теплые чувства.

Отец появился на свет незадолго до октябрьского переворота. Советская республика формировалась, пока он взрослел. Он на себе испытал весь подъем тех лет – то, что мы путаем с потогонной системой, приправленной расстрелами. Никаких особых хитростей не было. Трудись на совесть, не отставай от лучших, покажи, чего ты стоишь – и тебя окружат почетом, создадут условия для работы. Но только не отлынивай, иначе придется худо! Отец был выдающимся агрономом, соратником Мичурина, а после под его руководство передали целый отдел с огромным штатом сотрудников. Тогда-то он и переехал в Москву; мама работала в Ленинграде, им пришлось расстаться – они думали, что на время. Это отец привел меня в науку, хотя я и выбрал другую ее область…

- Выходит, после революции ваш род обретался в относительном благополучии, и вы классический московский интеллигент? – осведомился Бобров. Он почему-то гнул свою линию, словно хотел что-то доказать. Что они одного поля ягоды? На отрезке железной дороги от Киевского вокзала до Наро-Фоминска это не столь принципиально…

- О, можно быть москвичом, не будучи интеллигентом, - пробормотал старик. – Что до благополучия, оно, как вы заметили, весьма относительно. Я же говорил вам: тут не обойтись без феноменального везения, и то полагаться на него нельзя до самого конца. Наш род фортуна не баловала. Перед войной отец представил в Центральный Комитет очень нетрадиционный проект и поплатился за это головой. Он использовал дневниковые записи Алиции и материалы из дедовского архива – тот злоупотреблял служебным положением и понемножку прибирал к рукам секретную информацию. У отца накопилась солидная теоретическая база, прежде чем он снарядил экспедицию в Сибирь и привез оттуда семена почай-сорняка. Растение это само по себе безобидно, но в определенных комбинациях дает неожиданные эффекты… Я профан в этих вопросах. Отец докладывал самому Кобе, а на другой день получил пулю в затылок.

Старик скорбно склонил голову, Бобров сочувственно прицокнул.

- Расстрел отца тяжело на вас отразился?

- Практически никак. Я продолжал учебу, нам оставили квартиру и дачу, они по сию пору в нашей собственности. Отец ведь ни в чем не провинился ни перед Сталиным, ни перед государством. Он действовал во благо прогресса. Но прорыв мог оказаться чересчур сильным, могущим нарушить равновесие, перевернуть мир вверх ногами, и скрыть его было бы невозможно. Проще избавиться от отца…

В диалоге наметилась новая заминка, но она не продлилась долго. За спиной Боброва грохнула дверь, и он вздрогнул, обернувшись. Сюжет о людоедах засел в его подсознании несколько прочнее, чем он полагал, причем с такими подробностями, которые в статье вообще не упоминались. Грохот стал для Боброва сигналом тревоги: маньяк ворвался в вагон, и охота началась. В руке маньяка тяжелый мясницкий тесак, а пассажиры видятся ему сквозь призму его болезни (или порока) мешками, набитыми субпродуктом. Бобров длинно выдохнул воздух, обнаружив, что это явилась контролерша. Они предъявили ей билеты, и она направилась дальше шмонать толстуху, грызущую семечки. Бобров растеряно улыбнулся попутчику – похоже, тот заметил его испуг.

- Я и сам беспокоюсь, - кивнул он. – В поселке, где наш дом, начались неприятности. Убийства. Такое уже было раньше, но редко. С какой-то… периодичностью, что ли. Комбриговы дачи – слышали о них?

Комбриговы дачи… Это было подзаголовком статьи о людоедах. «Комбриговы дачи небезопасны для праздных прогулок», вот как.

- Что-то знакомое… - пробормотал Бобров.

- Скоро засветимся во всех новостных лентах, - невесело усмехнулся старик. – Места у нас прекрасные, хотя всегда пользовались дурной славой. Благодатная почва, отличный воздух. В тридцатые там селили военачальников в ранге не ниже комкора – по три ромба на рукаве, а в полукилометре от въезда на участки стояла палаточным лагерем мотострелковая часть. Правда, тот, с кого всё это началось, был не командиром корпуса, а по политической части, но в должности не маленькой. Звали его Яхота, Иоаким Генрихович Яхота.

Если бы какой-нибудь художник задумал написать портрет злодея – притом наделенного властью вершить человеческие судьбы – лучшего, чем Яхота, натурщика было не найти. Хотя, разумеется, Яхота не позировал портретистам, и, обратись к нему кто с таким предложением, пристрелил бы на месте. Совершенно лысый, с длинным выпирающим затылком, высокий и худой, в очках без оправы; губы тонкие и с фиолетовым отливом, как у покойника. Никто из обитателей Комбриговых дач не слыхал его голоса; только скрип сапог и портупеи, когда утром Яхота молча садился в служебный «виллис», а поздним вечером, чаще за полночь, так же молча выходил из него и запирал калитку на висячий замок. Собственно, его и видели-то не часто, а я - лишь однажды, но в части он был демонической фигурой. Он из тех негодяев, которые и среди себе подобных – худшие из худших. Комиссар нередко единолично выносит вердикт: подвергнуть ли взысканию, отдать в штрафбат… а то и в расход. С подачи Яхоты в большинстве случаев применялся именно третий вариант. Исполняя свои обязанности, он демонстрировал такую жестокость, что заслужил репутацию сумасшедшего. Командиры в глаза называли его «палачом» и строчили рапорты вышестоящему руководству, но Яхота долгое время оставался непотопляем, а доносчиков каким-то образом угадывал и уничтожал. Если с офицера срывали нашивки и низводили до рядового, это считалось милостью.

В лагере для Яхоты построили отдельный барак, в котором он хранил бумаги и разбирал гарнизонные дела. Любой, самый незначительный проступок оценивался им как шпионаж, предательство или дезертирство, с предсказуемым исходом. И еще Яхота присутствовал на расстрелах. Те, кто сталкивался с ним после казней, утверждали, что линзы очков покрывали крохотные брызги крови.

…Слушая этот довольно усредненный ужасник о репрессиях в РККА и обезумевшем от полномочий комиссаре, Бобров тщетно пытался определить, чем он отличается от тысяч и тысяч таких же драм с истекшим сроком годности. Если ты не военный историк, подобные эпизоды пропускаешь мимо ушей, но… Что-то нехарактерное в неспешной и назойливой манере повествования мешало воспринимать его «как обычно». Бобров был слушателем против воли. Ему стало не по себе, когда он представил, как на своей станции дачник с медалью сойдет с поезда, чтобы проделать остаток пути до Комбриговых дач пешком, и на платформе будет стоять высокий лысый человек в военной форме образца тридцатых годов и в очках, мелко забрызганных кровью. Кровь оставалась только на линзах очков, потому что комиссар надевал фартук и маску, а фуражку надвигал вниз козырьком…

- …К тридцать девятому году «чистки» пошли на спад. Рядовой и командный состав гарнизона обновился чуть ли не полностью, лишь Иоаким Яхота по-прежнему занимал свой барак, хотя новое начальство, явно получив соответствующие указания, не допускало политрука к решению служебных вопросов. Яхоте остались считанные дни, и сам он понимал это лучше других. Собственно, необходимость в «чистильщиках», вроде Яхоты, отпала, а ни на что иное они не годились. За Яхотой пришли в сентябре тридцать девятого. Его дом в Комбриговых дачах долго обыскивали, вывезли всю мебель и все вещи. Это существенно! Комиссара Яхоту не просто устранили по ненадобности. За ним было что-то еще…