Олег Новгородов – Рассказы (страница 20)
Бобров попятился от эпитафии.
- Господи боже!!! – заорал он: внизу шаркнули подошвы.
Но у лестницы стоял не сатана и даже не мятущийся дух священника, а всего-навсего старушка. Щуплая, в шали, длинной куртке, резиновых сапогах и с корзинкой.
- Что ж ты так кричишь, сынок?
- Блин! – выпалил Бобров. – Вы меня напугали. Вы что – живете здесь?!
- Нет, я в Новом Изнанково живу, там, подальше. А это – Прежнее, оно, почитай, полвека как обезлюдило. Кто в Новое подался, а кто в город. Я тут боярышник собираю, хороший он за часовенкой растет, целебный.
- Я заблудился, - сказал Бобров. В кровь словно впрыснули ударную дозу адреналина. – Я нааа… на машине. Ехал по большаку… Дорогу не подскажете?
- Так ты, сынок, большаком и езжай. Шоссе за Новым будет.
- Вас подбросить до деревни?
- Вот спасибо тебе! А то уж ноги-то устают далеко ходить… А я тебя молочком парным угощу, невестка моя козочек держит.
- Как вы сюда-то ходить не боитесь? – проворчал Бобров.
Бабку бы не до деревни подбрасывать, а удавить к черту: его чуть инфаркт не хватил.
____
За стаканом отвратительного козьего молока он собирался с духом, чтобы порасспросить старушку о часовне. «Светская беседа» начинала его напрягать, особенно когда старушка сбивалась на церковнославянский, усвоенный ею, видимо, на уроках Закона Божьего.
- Конечно, батюшку не там похоронили, - она ответила на не заданный вопрос. – Его ведь чуть не в святые возвели, он в Затокинском монастыре покоится. Братия останки туда свезла. А надгробье каменщик здешний тесал, только монастырские Николаю архангела мраморного поставили.
- А как это – сатана вошед… вошел в храм?
Старушка задержала на нем долгий взгляд, и Виктор понял: «У нее провалы в памяти».
- Прасковья Власьевна, вы про отца Николая говорите! – громко подсказала половшая грядки невестка – гиперактивная дама, наверное, за день переделывающая кучу дел.
- Да, верно. Про Николая. Отче врага себе нажил… Войтеха. Этот Войтех из Петрограда приехал в двадцатые, поселился у Потаповых раскулаченных в избе. Всех дурил, что ученый он, натуру человечью исследует… Батюшка Николай его не привечал, уж и так и этак упрашивал: изыди, мил человек, подобру-поздорову, а Войтех только смеялся и Николая «мракобесом» честил.
Ох, и хлебнули с ним горя. Глаз бесовский, бывалыча, кто ему не по нраву, того подловит накоротке и давай наговаривать: бубнит чего-то, как ни о чем, а уж смекнешь – нечистого сватает. Гальку, старосты дочку, извел: в полюбовницы к нему не пошла. Нашептал ей что-то, а девка и повесилась в лесу. Сама ли, нет ли, а так дрыгалась, что голова у нее оторвалась, и уж не сыскали: должно, зверь унес. Так и отпевали безголовую… А потом забрали Войтеха чекисты. Измордовали люто, до черноты, и волоком по деревне, а наши знай подначивают. Распихал Войтех солдат, зубы в пригоршню выплюнул и прошамкал: ждите, холопы, гостя, нагрянет нынче. А ты, святой отец, готовься – тебе его первым принимать, ему и покляузничаешь. Николай потупился и стоит ни жив ни мертв.
Судачили, будто батюшка сам из чекистов, а Войтех - приспешник царский, вот Николай его своим и отдал на растерзание. Дело-то нехитрое, и то сказать: в Изнанково верующих не теснили, как в Затоке той же… Но вечером Николай наказал всем уходить сюда, в Новое – тут всего два амбара было - а сам в часовне молился, лампадки у него горели. Горели, да погасли вдруг, как задуло…
Виктор поднял глаза: в окно виднелся обрубок часовни, плывущий над макушками обступивших ее тополей. Картина будила мрачную ассоциацию с телом казненного, привстающим на обагренном кровью помосте эшафота.
- Нет, отсюда не увидишь. Со взгорка, где сейчас будка трансформаторная. Батюшка велел из амбаров ни ногой, но Игнат Дементьич – это он Николаю надгробье после делал – надоумил: что ж мы, нелюди, он ведь один там Господа за нас просит, а мы в подпол прятаться станем?
Ночь ненастная была, ветер упырем воет. Страшно. Темень проклятущая, уж и не чаешь, кто рядом: не то сосед, не то волк на задних лапах. Провода гудят, надрываются, а в поле рожь стонет, кто-то там идет и причитает сам с собою: заплутал, дескать, ни зги не вижу. Тучи к лесу осели, и за часовней луна с щербиной взошла.
Смотрим – на часовню лезет кто-то, себе крыльями пособляет. И как вскарабкался – тут купол и провалился, аж нас из Прежнего пылью обдало.
Под утро только и откопали батюшку…
- Прасковья Власьевна, таблетки! – гаркнула с огорода невестка. – Опять давлением маяться будете!
***
В сельском продмаге Бобров разжился кульком слоек, которые запил ледяной родниковой водой. Надо было перебить вкус козьего молока во рту. Родник в овражке у продмага порекомендовала невестка Прасковьи Власьевны. Вода оказалась такой сладкой, что Бобров принес и наполнил фляжку. Последнюю, не лезущую уже в рот слойку он раскрошил курам, попрошайничающим возле магазина.
Ему пока не приходило в голову, что между ротмистром из Охранки, убитым господином Шкруевичем и деревенским триллером выдержкой в семь десятков лет есть связующие звенья. Для этой мысли было слишком рано.
В старушкиных мемуарах поровну склероза, фольклора и весьма относительной правды. Новое Изнанково унаследовало от Прежнего легенду об отце Николае, задавленном куполом часовни. Сельчане изрядно потрудились, разгребая гору строительного лома… Останки захоронили в Затокинском мужском монастыре, но есть сомнения – целиком или нет. Есть сомнения и похуже – захоронили Сапова или кого-то другого; он мог быть в часовне не один… его могло не быть там вообще (лампадки задуло разом – священник открыл дверь, чтобы выйти?). Мораль легенды такова: отче нет-нет наведывается в часовню.
Этот плод устного народного творчества возрос на благодатной почве деревенских суеверий в детские годы доброй Прасковьи Власьевны, а сейчас для нее одной актуален. Но его есть чем дополнить…
Что, если призрак – не пекущийся о благе осиротевшей паствы батюшка, а КТО-ТО, отнюдь не столь безобидный? Бог весть, кто составлял компанию Николаю штормовой ночью… Убийца?
Если принять на веру эпилог легенды, злоумышленник – цирковой акробат, исполнивший сумасшедший трюк с восхождением по отвесной стене часовни. Но купол рухнул – скудный бюджет не позволил своевременно отремонтировать здание, и ряженный низвергся в ад. Бутафорские крылья не понесли его по воздуху.
Но ведь нужны веские мотивы, чтобы устраивать готический маскарад для убогой публики. И что это за мотивы? Акт отмщения? Кто же отомстил за «сданного» чекистам Войтеха? Шайка подельников? А у него были подельники? Почему легенда о них умалчивает?
Путаница – мозги вкрутую сваришь.
____
Он и в проселках запутался.
Выходить из машины и консультироваться с туземцами ему категорически не хотелось, да и редкие прохожие доверия не внушали. Зря он не позаимствовал Людмилин навигатор: на карте этот лабиринт обозначался словом «Задольное», но без деталей. По мере того, как он впадал в отчаяние, солнечная позолота таяла в кронах деревьев, а стрелка топлива снижалась к нулевой отметке. Боброву чудилось, что вот-вот из прилеска выкатится на дорогу голова Гальки, старостиной дочки, и зайдется пронзительным визгом, от которого треснет лобовое стекло…
Заколдованный круг разорвал автоинспектор, мерявший радаром скорость из патрульной «девятки». В сочетании с воцарившейся вокруг гнетущей жутью ему подобали вампирские клыки и невнятная речь выходца из могилы, но он был прозаичен, толст и хамоват. Выписав штрафной квиток, он толкнул профилактическую лекцию и отдал права.
- Не нарушайте больше, Виктор Андреевич.
Бобров поспорил бы на свою зарплату, что не превысил скоростной режим ни на метр в час. Он уже закипал.
- Как до Затоки ехать, не подскажете? – спросил он.
- После элеватора налево и по бетонке.
Либо из тупости, либо по колхозному сволочизму инспектор сориентировал Боброва четко на город Фабричный.
«Чтоб ты колесо проколол, товарищ старлей», - взбеленился Бобров. Было восемь вечера. Он зарулил на бензоколонку, где работа была организована в традициях постсоветского абсурда. Под наклейкой «No smoking» стояла пепельница; кассирша флиртовала с заправщиком-киргизом, и оба пролетария плевать хотели на свои обязанности. Свирепый вид шофера «буханки» немного их отрезвил, и они засуетились. «Скорее бы вон из этой дыры», - думал Бобров. Но Фабричный отпустил его не сразу. Из двух дорог Боброва угораздило поехать по той, которая упиралась в тупик: стальные ворота с блокпостом – железнодорожный гейт. Хлынул дождь, настоящий потоп, «дворники» захлебывались, сгоняя воду. Путешественник возблагодарил судьбу, когда за изгибом шоссе увидел мотель с пустующим паркингом.
- У нас есть кафетерий, но если хотите покушать, то лучше сейчас, - предупредила его девушка-администратор, выдавая ключ от номера на втором этаже.