Олег Новгородов – Пятый этаж, налево от лифта (страница 18)

Запирая дверь, она думала о том, как ей наверстать упущенное. Лучше всего включить себе какую-нибудь комедию по видео и под нее задремать на родительской кровати. Сделать на ужин что-нибудь вкусное. В институт она завтра не поедет — обойдется там Лариска и без нее. Нужно перечитать свою рукопись и начать набирать ее на компьютере. И больше не думать о маньяке-убийце. Хватит с нее этих просветлений. Ира поставила сумочку на трюмо, с наслаждением сбросила туфли, и в этот момент в комнате зазвонил телефон.

- Да?

- Иринк, это Наташа. Как у тебя дела?

- Лучше не спрашивай.

- Ладно, не буду. Не спишь еще?

- Только что вошла.

- Слушай, я тут вспомнила, кто такой Савицкий.

- Ага, и кто?

- Савицкий — это участковый. Вернее, был участковый, его потом какие-то бандиты застрелили, но это было уже году в девяносто втором. Его назначили в наш район в восьмидесятом, он еще с нами знакомился… ну, из-за отца, он же у нас по пьяному делу заехал. А в восемьдесят восьмом он приходил к нам с мамой… уже после Ольги, расспрашивал. То-то мне показалось, знакомая фамилия.

- Участковый? Ты уверена?

- Ну, точно тебе говорю. Причем, я от кого-то слышала, тот еще тип. Его за что-то с Петровки вышибли… ну, ладно, это уж дело прошлое.

- А откуда у Ольги был его телефон?

- Да я не знаю. Но она ведь в детской комнате на учете была, может, и с ним пересеклась как-то. Боюсь, у нее были какие-то планы на его счет. Может быть, она думала, что… если с ним отношения наладить, он аннулирует ее приводы.

«Вот тебе, Ирочка, и комедия по видео».

Участковый.

Старый полковник сказал, что одного человека из следственной группы понизили до участкового после инцидента с проникновением в тридцатую квартиру. Это был именно тот оперуполномоченный, который в ультимативной форме заявил, что ни в коем случае нельзя передавать материалы дела в другие руки. Потому что это якобы сильно затормозит расследование, что повлечет за собой новые жертвы.

Но он боялся не того, что расследование затормозится. Если бы поиски убийцы поручили другому следователю, это бы сразу лишило его самого доступа к информации. А ему важно было точно знать, как ведется дело. И, при необходимости, вносить в следственно-розыскные мероприятия свои коррективы.

Потому что именно он и был убийцей.

А обезглавленный труп, прислоненный к стене в качестве «небольшого сюрприза», принадлежал не какому-то там вору в законе по кличке Генанцвали, у которого были наколки на плечах и на груди. Это был труп другого сыщика — того самого, которого впоследствии сочли сбежавшим за границу. Каким-то образом он узнал о том, что его сослуживец и есть убийца, а вдобавок еще и похититель детей состоятельных родителей, вымогатель выкупов. И потребовал денег за своё молчание. Но он неправильно рассчитал соотношение сил. И оказался убит, обезглавлен и обработан кислотой в тех местах, где у вора в законе должны находиться татуировки.

Неужели Евгений Дмитриевич, куратор следственной группы, не принимал в расчет такую возможность? Да он, может быть, и принял бы. Но люди, которым он доверял и в которых не сомневался, навязали ему конкретную готовую версию. Точнее, это был оперуполномоченный Савицкий.

Пониженный вскоре до участкового Савицкий.

Человек с настолько запоминающимся лицом, что Ольга, видевшая его один-единственный раз и не более полуминуты, сразу вспомнила, кто это такой, случайно столкнувшись с ним на улице — он жил всего в паре кварталов от Ольги, в одной из двух квартир, которые занимает теперь цветочная студия. С этого момента она прекратила всякие попытки рассказать о том, что видела в подъезде еще двоих людей из милиции. Она знала, что новый участковый совершил что-то страшное, и боялась, что ее рассказы дойдут до него. Инстинкт самосохранения заставил Олю замолчать.

Но к восьмому классу страх перед участковым притупился. Скорее всего, легкомысленная, беззаботная Оля и думать о нем забыла. А подумала только тогда, когда ей настоятельно потребовалось решать свои проблемы. Ей пришло в голову поиграть на своей осведомленности, она считала, что ее сравнительно скромные запросы вполне выполнимы, а цена за их выполнение — неразглашение тайны — вполне устроит участкового. В своей детской наивности уверенная в том, что может шантажировать убийцу, она отправилась к нему и выложила всё, что знала.

Но убийцу вовсе не устраивал вариант, что Ольга за небольшие услуги никому не расскажет о том, что видела его выходящим из тридцатой квартиры с сумкой, в которой лежало что-то очень сильно похожее на человеческую голову. Ему вообще было не нужно, чтобы по земле спокойно разгуливала живая свидетельница. Даже если не брать в расчет явно имевшуюся у него склонность разделываться с помехами кардинально, Ольга ведь могла потом потребовать и каких-нибудь других «небольших услуг». Он сказал ей, что попытается сделать что-нибудь с ее документами, и попросил связаться с ним по телефону… через два-три часа. Или на следующий день, вечером. Тем не менее, разговор проходил, видимо, в таком ключе, что Ольга занервничала. Несомненно, она уже тысячу раз пожалела о том, что тяжелая отцовская наследственность (которой избежала Наталья) толкнула ее на дурацкую пьянку с приятелями в детском саду, закончившуюся первым приводом.

Во второй и в третий раз она влипла в криминал не по глупости, поняла Ира. Ей нужны были деньги на взятку. Но всё сорвалось, оба раза ее поймали. И теперь оставался один-единственный выход.

Взволнованная и испуганная Ольга, проклиная саму себя, с отвращением записала домашний телефон Савицкого на последних страницах своего блокнотика, чтобы потом, когда всё закончится, вырвать его и выкинуть. И поставила под телефоном буквы «У.Д.»…

…что означает не «Усиевич Дима», а…

«Участкового

Домашний».

Под каким-то предлогом Савицкий заманивает ее на крышу. Ольга, у которой всё перепуталось в голове от страха, идет туда вместе с ним. «Пошли-пошли! Я покажу тебе кое-что». (За время, прошедшее с их первого разговора, он был занят вовсе не подчисткой ее документов — он искал ключ от двери на чердак). «Я это сделал для тебя, потому что жалко стало дуру! Алкашка начинающая! Завязывай, пока не поздно». «Но я же только…». «Не спорь со старшими. Я знаю, что говорю. Посмотри, черт возьми, на всю эту красоту сверху, ты… малолетняя стюардесса! Надо жить полной жизнью, а не бухать по подворотням!». Ольге странно слышать такое нравоучение от человека, совершившего жуткое убийство, но она, повинуясь его жесту, как под гипнозом, приближается к краю крыши (хотя и боится высоты!). Возможно, в этот момент ее отчасти успокаивает то, что Савицкий стоит от нее достаточно далеко. Но он умеет двигаться очень-очень быстро и бесшумно, как призрак.

Через две секунды жизнь Ольги обрывает падение на тротуар.

***

За ночь Ира поспала пару часов, не больше. Проснулась с головной болью, приняла пару таблеток анальгина. Сбегала в ларек за сигаретами и вернулась. Так целый день и ходила по квартире из угла в угол, курила и пыталась отогнать от себя образ участкового-маньяка.

Маньяка, который работал в милиции и совершал преступления, пожалуй, даже по сегодняшним меркам жуткие. Нет, это был точно психически больной человек. Пусть все его действия и были направлены на то, чтобы выколотить из состоятельных персонажей много денег. Очень много денег. Причем наживаться он мог не на одних только директорах крупных предприятий. Могло быть и так, как в той сцене, нарисованной ее неуемным воображением, когда она стояла на поле с ЛЭПами. Зэки, конечно, не пираты Карибского моря, но стоимость награбленной ими добычи иной раз измерялась огромными цифрами, особенно раньше, когда налеты на ювелирные магазины и убийства инкассаторов были, пожалуй, всё-таки работой для «узких специалистов».

Между прочем, а как сосланный в участковые оперуполномоченный распорядился своими «доходами»? А может быть, никак? Может, получение выкупов вовсе не было для него самоцелью, а являлось лишь условием игры, которую он вёл? И ему, по большому счету, ничего и не было надо, кроме удовольствия от того, что его боялись и из страха платили по первому требованию? Погиб-то он не каким-нибудь «новым русским», а всё тем же самым участковым.

Ира припомнила, что об убийстве участкового знал весь район, даже она, уже тогда мало интересовавшаяся новостями и не отрывавшаяся от учебников, кое-что слышала. Говорили, что милиционер занимался рэкетом, бесцеремонно потеснив местных спортсменов, которым всё это сильно не нравилось, и они, в конце концов, решили разобраться с наглым нарушителем их «законных» прав на коммерческие палатки. Рассказывали и кое-что пугающее. Например, что участковый, получив смертельные ранения, успел расстрелять из своего пистолета обоих нападавших, когда они уже бежали к своей машине. Еще кто-то обмолвился, что у погибшего была семья. Или просто жена. Или жена и дети. Но в семью Ире сейчас как-то не очень верилось, принимая во внимание то, что участковый был маньяком-убийцей.

Вечером Ира приготовила себе чашку горячего шоколада, открыла окна пошире - выветрить сигаретный дым — и включила телевизор. Она посмотрела серию «Рэкса», но только расстроилась: преступления, раскрываемые комиссаром Мозером и его коллегами при участии огромного пса, казались ей какими-то сказочно-безобидными, далёкими, как сама Австрия. После «Рэкса» начался нескончаемый рекламный блок. Ира переключила телевизор на другую программу и попала на выпуск новостей.