Олег Морозов – Синдром Каина (страница 5)

– Фонарик… светит. У тебя… – он запнулся. – У тебя шрам. На щеке.

Она коснулась тонкой белой полоски у скулы. Она получила его ещё в старой жизни, упав с велосипеда.

– А что говорят они? – спросила она. Артём замер.

– Они сейчас что-нибудь говорят?

Он прислушался, склонив голову.

– Говорят… не слушать…

– Они видят этот шрам? – настойчиво спросила Елена.

Артём нахмурился. Он снова посмотрел на её щеку.

– Я… я не знаю.

– Они не знают, – сказала она. – Они лгут. Они не знают о шраме. Они не знают, что на мне твоя куртка. Они не знают, что мы вчера доели последнюю банку тушёнки. А я знаю. Я здесь. Я настоящая. А они – нет.

Она говорила это для него, но и для себя. Каждая такая «терапия» высасывала из неё силы. Она была здорова, но окружена безумием – и это безумие постоянно пыталось проверить её на прочность. Оно стучалось в её мир через единственного человека, который у неё остался.

Артём медленно выдохнул. Напряжение покинуло его тело.

– Они… они стали тише, – прошептал он и снова посмотрел на неё. На этот раз во взгляде была не паника, а безграничная, почти болезненная привязанность. – Прости, Лен.

– Всё хорошо, – она поправила его одеяло. – Всё хорошо. Спи.

– Ты же не уйдёшь?

– Я не уйду. Я буду сидеть здесь. Я твой «Якорь», помнишь?

Он кивнул и снова лёг. Через несколько минут его дыхание стало ровным. Он уснул.

Елена осталась сидеть в темноте. Фонарик нужно было экономить. Она выключила его, погрузив подвал в абсолютный, бархатный мрак.

Теперь была её вахта. Она чувствовала себя чужой. Чужой среди тех, кто слышал голоса. Чужой среди тех, кто видел монстров. Она была как зрячий в стране слепых, который вынужден притворяться, что тоже ничего не видит, чтобы его не разорвали на части.

Она сидела и слушала. Но в отличие от Артёма, она слышала только реальные звуки: капли воды, падающие с ржавой трубы; далёкий треск – остывал металл в руинах наверху; шуршание крысы где-то в дальнем конце подвала. И больше ничего. Никакого шёпота. Только пугающая, оглушительная, одинокая тишина. Иногда ей казалось, что из них двоих сходит с ума именно она.

Глава 7

Елена не дала себе уснуть. Вахта в подвале была её крестом, и она несла его одна. Артём спал, его дыхание было ровным, кошмары отступили. Но каждый раз, когда она успешно «заземляла» его, она платила за это частью своей собственной уверенности.

«Я настоящая. А они – нет».

Эти слова она сказала брату, но они эхом отдавались в её собственном черепе. А что, если всё наоборот? Что, если настоящий мир – это тот, который видят они? Мир, наполненный тенями, призраками и смыслом, пусть и ужасным. А её мир – пустой, холодный, серый – это и есть безумие? Безумие одиночества.

Она прижалась лбом к холодному бетону. Так было легче. Физическая боль отрезвляла. Она закрыла глаза и позволила себе вспомнить. Ей нужно было это воспоминание. Оно было её собственным «якорем», её доказательством. День, когда она поняла, что сломана. Или, наоборот, единственная, кто уцелел.

День Раскола.

Это был вторник. Она запомнила это, потому что по вторникам у неё была химия, которую она ненавидела, и сразу после – тренировка по волейболу, которую обожала. День был ярким, неправдоподобно солнечным для середины октября. Город жил своей обычной жизнью, жужжал тысячами машин, пах кофе и выхлопными газами.

Елена бежала. Она опаздывала на автобус. Наушники в ушах, громкая, злая музыка заглушала мир. Она выскочила на проспект, лавируя между людьми в костюмах, студентами и мамочками с колясками.

И в один миг музыка оборвалась. Не просто оборвалась – её словно выключили, нажав невидимый рубильник. Тишина была такой внезапной и глубокой, что она споткнулась. В ушах зазвенело. Она выдернула наушники.

Мир замер. На долю секунды. Все люди на широком тротуаре остановились. Машины на проспекте продолжали ехать по инерции, но их гул, казалось, стал далёким и ватным. А потом начался крик.

Это был не крик страха. Это был крик первобытного, животного ужаса. Мужчина в дорогом пальто перед ней вдруг рухнул на колени, закрыв лицо руками. Он вопил так, что у Елены заложило уши. Женщина рядом с ним выронила телефон, её глаза закатились, и она начала биться в конвульсиях, указывая пальцем в чистое, синее небо.

Елена огляделась. Весь проспект кричал. Люди падали, ползли, давили друг друга. Но их взгляды не встречались. Они смотрели… сквозь. Сквозь стены домов, сквозь асфальт, сквозь небо. Они видели что-то, чего не видела она.

«Теракт? Газовая атака?» – пронеслось у неё в голове. Она схватила за руку девушку-студентку, которая в панике пыталась разбить витрину книжного магазина.

– Что?! Что происходит?!

Девушка посмотрела на Елену. Её зрачки были расширены до предела, в них не было ни капли разума.

– Оно… оно смотрит! – завыла она. – Оно… оно ВЕЗДЕ!

Она отшатнулась от Елены, как от прокажённой, и с разбегу ударилась головой о стекло, рухнув на тротуар.

Елена застыла, парализованная не страхом, а недоумением. Она смотрела туда же, куда смотрели они. Она видела солнечный проспект. Она видела жёлтые листья, кружащиеся в воздухе. Она видела синее небо. Пустое. Она не видела ничего.

Хаос нарастал. Водители, тоже охваченные паникой, бросали машины. Автобус, на который она опаздывала, вылетел на тротуар, сминая киоск. Но люди, казалось, даже не замечали его. Они спасались не от автобуса. Они спасались от того, что было у них в головах.

Она видела, как двое мужчин в форме охраны выбежали из банка, стреляя из пистолетов в воздух. Они кричали что-то про «тварей» и «потолок». А потолок был. Обычный, серый, бетонный потолок арки.

И тогда она поняла. Она была одна. Что бы ни происходило, оно происходило со всеми, кроме неё. Она была зрителем на премьере спектакля, которого ей не показывали.

Она побежала. Она бежала домой, к Артёму. Он был дома, болел. Она бежала сквозь апокалипсис, который её не касался. Мимо людей, выбрасывающихся из окон, мимо тех, кто рвал на себе волосы, глядя на пустые стены. Она была как призрак, бегущий сквозь ад, которого для неё не существовало.

Она ворвалась в их квартиру. Артём сидел в зале, перед выключенным телевизором. Он был бледным, но спокойным.

– Лен? А чего все кричат? – спросил он тогда. Ему было семь. Он был слишком мал. Его «Фаза 1» началась только через два года после этого. В тот день он, как и она, слышал только шум.

Она обняла его так крепко, что он захрипел. Она нашла ещё одного «здорового». Она была не одна. По крайней мере, тогда.

Елена открыла глаза. Бетонная стена вернула её в реальность. Сырой, холодный подвал. То воспоминание всегда помогало. Оно было её точкой отсчёта. Доказательством того, что её «пустой» мир – это и есть настоящий.

Но сейчас… сейчас оно впервые дало трещину. Она спасла Артёма тогда. Но она не смогла его уберечь. Болезнь всё-таки догнала его. Шёпот просочился в его разум. И теперь она осталась одна. По-настоящему одна. Её иммунитет стал её тюрьмой, её проклятьем. Он отделил её от последнего родного человека стеклянной стеной.

Она слышала, как он ворочается во сне. Он что-то бормотал. Елена вздохнула, отодвинулась от стены и снова взялась за свой рюкзак. Нужно было проверить припасы. Воды оставалось на один день. Еды – на два. Это означало, что завтра утром ей снова придётся выйти на поверхность. В мир, где все видят монстров. А она видит только их.

Глава 8

Рассвет в подвале был условностью. Тьма не становилась менее плотной, но внутренние часы Елены, отточенные годами выживания, подали сигнал. Пора.

Она тихо поднялась, стараясь не скрипнуть пружинами старого матраса. Артём спал. Его сон после ночного приступа был тяжёлым, лихорадочным, но это был сон. Будить его, чтобы попрощаться, было бы жестоко. Он бы не отпустил её. Или, что хуже, умолял бы взять его с собой, а это было исключено. Вылазка в город была смертельно опасна для зрячего, а для того, кто борется с «Фазой 1», – это был бы билет в один конец.

Елена подошла к их скудным припасам. Она открутила крышку пластиковой бутылки и сделала один маленький, расчётливый глоток тёплой, отдающей пластиком воды. Остальное она поставила у изголовья Артёма. Еды – полпачки галет и остатки ореховой смеси – она аккуратно сложила в карман его старой толстовки, в которой он спал. Если она не вернётся к вечеру, у него будет шанс продержаться ещё день. Или два.

Она проверила свой нож – старый туристический «Кизляр», тяжёлый, с удобной резиновой рукоятью. Он был хорошо заточен. Это было её единственное оружие. Против людей. Против тех, кого видела она. Против того, что видели они, у неё не было защиты, кроме её иммунитета.

Рюкзак был почти пуст – что было и хорошо, и плохо. Хорошо – потому что было легко бежать. Плохо – потому что это была причина, по которой она вообще шла.

Она в последний раз оглянулась на спящего брата. Его бледное лицо в тусклом свете фонарика (она включила его на самый минимум) казалось почти прозрачным. Чувство вины, её вечный спутник, снова сдавило горло. Она оставляет его одного. Одного с ними.

– Я скоро вернусь, Тём, – прошептала она в тишину подвала. – Держись. Ты мой якорь.

Она лгала. Это она была его якорем. Но иногда ей нужно было верить, что и у неё есть за что держаться.

Елена подошла к выходу – тяжёлой стальной двери, которая вела в общий коридор подвала, прислушалась. Тишина. Только капли с трубы. Она медленно, по миллиметру, оттянула тяжёлый засов. Металл скрипнул о металл, и этот звук показался ей оглушительным. Артём во сне застонал, но не проснулся.