Олег Морозов – Фогельшойхе (страница 3)
Тук. Тук. Тук.
Медленный, тяжелый, ритмичный звук, похожий на удары молотка по крышке гроба. Это стучало время. Её время.
– Завтра, – прошептала Майя одними губами, сама не понимая, почему. Это слово пришло само, упало в сознание, как тяжелая монета. – Завтра мы встретимся.
Она еще не знала, что завтра будет большая селекция. Она не знала, что завтра к их бараку подъедут грузовики с высокими бортами, чтобы забрать "лишний материал". Она не знала, что завтрашний день станет последним днем Майи-человека, девочки с номером 8940, и первым днем Майи-легенды.
Но Фогельшойхе знал. Он ждал. Он был готов. Его рот, вышитый красной нитью, растянулся чуть шире в жутком предвкушении встречи.
Снег продолжал падать, засыпая лагерь, покрывая крыши бараков, колючую проволоку и тела мертвых одинаковым белым саваном, словно пытаясь стереть эту чудовищную ошибку человечества с лица земли, вернуть мир к чистой, белой пустоте. Но под снегом, в мерзлой, пропитанной кровью земле, уже прорастали семена истории, которая будет страшнее любой войны и прекраснее любой сказки. Истории о девочке, которая отказалась умирать.
ГЛАВА 2
Утро наступило не с восходом солнца, а с низким, утробным рычанием. Это был не звериный рык, а механический, тяжелый звук, от которого вибрировала промерзшая земля и дребезжали мутные стекла барака. Звук моторов, работающих на пределе. Грузовики – огромные, темные, крытые серым, заляпанным грязью брезентом – въехали в ворота лагеря, поднимая клубы угольной пыли и снега. Они ползли медленно, как сытые, ленивые жуки, оставляя за собой глубокие черные колеи, похожие на шрамы на теле земли.
Барак замер. Женщины, только что проснувшиеся, сжались в комочки на своих нарах, натягивая одеяла до самых глаз. Никто не хотел вставать. Никто не хотел дышать. В этом месте люди научились понимать язык машин лучше, чем человеческую речь. Все знали, что означают эти грузовики в такое время, когда рабочие команды еще не построились. Это была не работа. Это не был перевоз на другой объект.
Это был Transport. Слово, которое здесь боялись произносить вслух, заменяя его взглядами, полными ужаса.
– Блок восемь! Блок девять! На выход! С вещами!
Крик капо – надзирательницы, полной женщины с красным, обветренным лицом – звучал визгливо, срываясь на фальцет. В нем слышалась нервозность, почти истерика. Даже они, привыкшие бить, унижать и отбирать последнее, боялись этого дня. Селекция была лотереей, в которой никто по-настоящему не выигрывал; просто некоторые проигрывали позже других. Воздух в бараке сгустился, наполнился запахом кислого пота и животного страха, который, казалось, исходил от самих стен.
Анна вздрогнула, словно её ударили током. Она быстро, лихорадочно начала одевать Майю. Руки её дрожали так сильно, что она трижды не могла попасть пуговицей в петлю на пальто.
– Мама, куда мы? – спросила Майя. Голос её был тихим, ровным, лишенным детских интонаций. Она не плакала. Слёзы замерзли внутри еще вчера, превратившись в острые льдинки где-то в груди. Она смотрела на суету вокруг с пугающим спокойствием.
– Нас… нас переводят, – соврала Анна. Голос её срывался, она избегала смотреть дочери в глаза. – В другой лагерь. Там будет лучше. Там теплее. Там дают суп каждый день.
– В Вену? – с тихой, едва теплящейся надеждой спросила Майя, хотя в глубине души уже знала ответ. Она помнила запах дыма.
– Да, может быть, ближе к Вене. Мы поедем на поезде, а потом…
Анна не смогла продолжить, она не знала, как соврать правдоподобно. Она натянула на Майю пальтишко, которое стало предательски коротким – девочка выросла, или само пальто сжалось от ужаса. Она замотала тонкую шею дочери серым колючим шарфом, стараясь закрыть её лицо как можно больше, чтобы скрыть бледность и впалые щеки. Затем, озираясь по сторонам, словно воровка, она достала из-под матраса крошечный, черствый кусочек хлеба – их неприкосновенный запас, который она берегла три дня – и сунула Майе в карман.
– Ешь. Прямо сейчас ешь, пока никто не видит.
– А ты? – Майя попыталась разломить кусочек. – Я не голодна. Я поела, пока ты спала. Ешь, Майя. Это придаст сил. Тебе нужны силы, чтобы ехать.
Они вышли наружу. Ветер на секунду стих, словно природа затаила дыхание перед казнью, но воздух был таким плотным, морозным и насыщенным гарью, что каждый вдох обжигал горло, как глоток кислоты. Тысячи женщин, детей, стариков выстраивались на огромном аппельплаце. Это было бесконечное море серого цвета. Серые платки, серые лица, сливающиеся с серым небом. Люди стояли, шатаясь от ветра и слабости, прижимаясь друг к другу в попытке сохранить последние крохи тепла. И только черные, идеально отутюженные мундиры эсэсовцев резали глаз своей зловещей четкостью, как чернильные кляксы на грязной бумаге.
В центре площади стоял простой деревянный стол. За столом сидел врач. Он был молод, чисто выбрит, в круглых очках. Он не смотрел на лица. Для него лиц не существовало. Он смотрел на списки, лежащие перед ним, и иногда поправлял перчатку. Рядом стоял тот самый офицер с безупречной осанкой, который вчера показывал Майе чучело. Сегодня он был в отличном настроении. Он курил сигарету в длинном янтарном мундштуке, выпуская кольца дыма в ледяное небо, и тихо напевал что-то из оперы. Музыка и смерть здесь всегда ходили под руку.
Очередь двигалась быстро. Пугающе быстро. Links. Rechts. Links. Rechts. Лево. Право.
Майя знала эту игру. Весь лагерь знал. В «лево» уходили старики, те, кто кашлял, у кого были язвы на ногах, и матери с маленькими детьми. В «право» уходили те, у кого еще было мясо на костях, те, кто мог таскать камни или шить форму. Но сегодня правила этой дьявольской игры изменились. Сегодня почти всех, без разбора, отправляли налево. Грузовики ждали.
Когда подошла их очередь, Анна с силой сжала руку Майи. Она выпрямилась, пытаясь казаться выше, здоровее, пытаясь скрыть дрожь в коленях.
– Она сильная, герр офицер, – быстро, захлебываясь словами, заговорила мама, глядя на эсэсовца безумными, умоляющими глазами. – Ей девять, но она очень сильная. Она умеет шить. Она работала на складе «Канада». Она перебирала вещи быстрее всех. Посмотрите, какие у неё руки… они ловкие…
Офицер даже не взглянул на протянутые ладошки Майи, покрытые цыпками, грязью и мелкими шрамами от иголок. Он скользнул равнодушным, скользящим взглядом по лицу Анны, задержался на секунду на её седых прядях, выбившихся из-под платка – седина в тридцать лет – и лениво, словно отгоняя скуку, махнул перчаткой.
– Links.
Мир рухнул. Одно слово, короткое, как щелчок затвора.
– Нет! Пожалуйста! – Анна попыталась шагнуть вправо, увлекая за собой дочь. – Вы не понимаете! Мы можем работать! Я здорова! Она здорова!
Эсэсовец, стоявший рядом, шагнул вперед и привычным, отработанным движением ударил Анну прикладом автомата в плечо. Удар был сухим и жестоким. Она упала на колени в грязный снег, но не выпустила руку Майи. Хватка матери была крепче стали.
– Мама! – вскрикнула Майя, бросаясь к ней.
Офицер с мундштуком, тот самый любитель Вагнера, подошел ближе. Хруст снега под его сапогами звучал неестественно громко. Он наклонился к Майе, и она снова почувствовала этот запах – дорогого табака, кожи и холода.
– Ты же хотела увидеть Фогельшойхе поближе, маленькая? – тихо, почти интимно спросил он. В его глазах не было ненависти, только холодное любопытство энтомолога, разглядывающего жука перед тем, как насадить его на булавку. – Твоя дорога идет как раз мимо него. Не заставляй маму страдать. Ей больно. Идите.
Он указал стеком в сторону высокой кирпичной трубы, которая возвышалась над лагерем, как палец, грозящий небу. Из трубы сегодня не шел дым. Она ждала. Она была голодна.
Анна поднялась. Лицо её было белым, как мел, губы посинели. Она больше не просила. Она поняла. В её глазах что-то погасло – надежда умерла, уступив место страшному, ледяному спокойствию обреченности. Она отряхнула колени от снега, поправила шарф на шее Майи и улыбнулась. Это была самая страшная улыбка, которую Майя когда-либо видела. Улыбка, за которой была пустота, черная дыра отчаяния.
– Идем, птенчик. Идем гулять.
Их погнали к грузовикам. Но машин не хватило на всех. Людей было слишком много – бесконечная река обреченных. Колонна выстроилась. Солдаты с собаками окружили их плотным кольцом. Овчарки рвались с поводков, брызгая слюной, лаяли, добавляя хаоса в этот молчаливый марш.
Они шли по дороге, густо посыпанной пеплом вместо песка, чтобы не скользить. Майя смотрела под ноги. Серый пепел. Она знала, что это. И все знали. Они шли по тем, кто ушел раньше. Снег хрустел под сотнями деревянных подошв.
Хрусть-хрусть. Хрусть-хрусть. Ритм последнего марша. Никто не разговаривал. Тишина была страшнее криков. Слышно было только шарканье ног, тяжелое дыхание и плач какого-то младенца вдалеке, которого мать пыталась успокоить, прижимая к пустой груди.
Дорога вела мимо крематория. Мимо того самого места. Сердце Майи забилось быстрее, но не от страха, а от странного, мистического узнавания. Майя подняла голову.
Фогельшойхе был там. Теперь она видела его совсем близко, всего в нескольких метрах. Он был огромен, гораздо больше, чем казался издалека. Его тряпичное тело нависало над дорогой, как распятие, забытое богом. Швы на кожаном лице были грубыми, толстыми, словно стежки на старом, заношенном ботинке. Кожа на его лице – человеческая кожа – имела разные оттенки: лоб был желтоватым, щека серой, а подбородок почти коричневым. Ветер качнул его, и рука в белой, грязной перчатке снова дернулась, указывая на Майю. Или приветствуя её? Майе показалось, что пуговицы – та, костяная, и та, перламутровая – моргнули. Не физически, а как-то иначе. Словно свет в них изменился.