Олег Морозов – Фогельшойхе (страница 1)
Олег Морозов
Фогельшойхе
ГЛАВА 1
Холод здесь был не гостем. Он был хозяином, полновластным и жестоким бароном этих земель. Он не приходил и не уходил; он жил в щелях рассохшихся досок барака, спал под тонкими, вытертыми до марли одеялами, прятался в пустых, урчащих животах, словно ледяной червь. Холод имел вкус – отчетливый, металлический, как та ложка, которую Майя когда-то, вечность назад, лизнула на морозе. Тогда мама испугалась, потащила её домой, поила горячим молоком с медом. Сейчас от воспоминания о меде сводило челюсти, а слюна становилась густой и горькой.
В той, другой жизни, был красный кирпичный дом с верандой, увитой диким виноградом. Был пушистый ковер, пыльный и колючий, и папа, от которого всегда пахло табаком и типографской краской – резкий, деловой запах, который Майя обожала. В этой жизни не было ни цветов, ни запахов, кроме одного – всепроникающего, сладковатого, жирного дыма. Он день и ночь валил из высокой трубы на краю лагеря, оседал на губах, пропитывал волосы, забивался в поры кожи. Это был запах, от которого нельзя было отмыться, потому что мыла не было, а вода была ледяной.
– Просыпайся, птенчик, – шепот мамы был тише, чем шорох соломы в гнилом матрасе. – Вернись ко мне.
Майя открыла глаза. Ресницы слиплись от инея – за ночь дыхание превращалось в лед. Ей было девять лет, но она чувствовала себя старухой, прожившей тысячу лет в каменном мешке. Она уже знала главное правило этого мира: открывать глаза опасно. Пока они закрыты, ты можешь быть где угодно. Ты можешь быть принцессой в высоком замке, можешь быть ласточкой, парящей над Альпами, можешь быть просто девочкой, которая сейчас спустится на кухню в фланелевой пижаме, чтобы пить какао из голубой кружки. Но стоило открыть глаза, как серый мир обрушивался на тебя всей своей бетонной тяжестью, вдавливая в нары.
Серые, грубо сколоченные доски над головой. Серые лица женщин вокруг, похожие на смятые, выброшенные бумажные маски. Серые робы с синими полосками, которые рябили в глазах, словно тюремная решетка, которую ты носишь прямо на коже.
Барак просыпался. Это не было похоже на пробуждение людей. Это напоминало пробуждение огромного, больного зверя. Сотни тел шевелились в полутьме, кашляли – сухим, лающим кашлем, который раздирал легкие. Кто-то стонал, пытаясь распрямить затекшие конечности. С третьей полки донесся тихий плач, переходящий в вой.
– Тише, Марта, тише, – шипел кто-то рядом. – Услышат.
– Я не сплю, мамочка, – прошептала Майя. Голос был скрипучим, чужим, словно горло набили опилками.
Мама Анна, нависла над ней. В тусклом свете, пробивавшемся сквозь щели, она казалась призраком. Когда-то она была красивой – самой красивой женщиной в городе, как говорил папа. Майя помнила это по фотографии в тяжелой серебряной рамке, которая стояла на пианино «Блютнер». Теперь лицо мамы было обтянуто кожей так туго, что казалось, скулы – острые, как бритвы – вот-вот прорвут её изнутри. Волосы, когда-то густые и каштановые, были коротко острижены и скрыты под грязной косынкой. Но глаза оставались теми же – глубокими, темными озерами, в которых Майя пряталась от страха. В них всё еще жила любовь, и это было единственным чудом, в которое Майя верила.
– Сегодня холодно, – сказала мама, потирая худые, почти прозрачные руки Майи, пытаясь передать им крохи своего тепла. – Очень холодно. Нужно двигаться, Майя. Если не будешь двигаться, кровь станет как кисель. Застынет.
– А кисель вкусный. – сказала Майя. Желудок отозвался болезненным, скручивающим спазмом. Он давно превратился в маленький, твердый орех, который жил своей жизнью, болел и требовал наполнения, которого не было.
Анна грустно улыбнулась уголками потрескавшихся, бескровных губ.
– Вкусный, милая. Вишневый. Густой, горячий, сладкий. Помнишь, как бабушка варила? С ягодками.
– Помню, – призналась Майя.
Снаружи, словно выстрелы, залаяли собаки. Этот звук всегда действовал одинаково: барак, который только что был наполнен шорохами, стонами и тяжелым дыханием сотен женщин, мгновенно замер. Тишина стала плотной, осязаемой, тяжелой, как могильная плита. Страх здесь был физическим веществом, он вытеснял воздух.
Затем дверь барака с грохотом распахнулась, впуская клуб морозного пара и резкий, лающий крик надзирательницы – «блоковой»:
– Aufstehen! Alle raus! Los! Los! Schneller! (Вставать! Все наружу! Быстрее!)
Началось утреннее построение. Аппельплац. Самое страшное время суток.
Майя сползла с верхних нар. Ноги коснулись ледяного земляного пола. Ботинки – грубые деревянные колодки с брезентовым верхом – были велики ей на три размера. Она наматывала на ноги тряпки вместо носков, но это мало помогало. Подошва стучала по мерзлой земле, как копыта маленькой, упрямой лошадки. Она замотала шею еще одной тряпкой, серым лоскутом шерсти, которую мама оторвала от подкладки своего пальто еще в поезде, в том бесконечном путешествии в темноте. Это был их секрет, их маленькое сокровище, за которое могли избить.
Они вышли на улицу, вливаясь в серый поток других женщин. Толкаться было нельзя, отставать – смертельно опасно. Небо было низким, давящим, цвета грязной ваты, пропитанной сукровицей. Снег здесь никогда не был белым. Он падал серым, покрытым слоем жирной сажи. Майя называла его «пепельным снегом». Она знала, откуда берется пепел – из Трубы, но старалась не думать об этом. Мама говорила, что это просто облака осыпаются, потому что устали висеть, что небо старое и с него сыплется штукатурка. Майя делала вид, что верит.
– Пятерками! Живее, вы, крысы! – кричали капо, размахивая дубинками.
Майя встала в строй рядом с мамой, прижавшись к её бедру, стараясь стать невидимой. Женщины вокруг дрожали – мелкой, непрерывной дробью, и эта дрожь передавалась по рядам, как электрический ток, объединяя их в одно огромное, трясущееся существо. Ветер был злым. Он не просто дул, он искал уязвимые места, пронизывал тонкую ткань робы насквозь, кусал кожу, забирался под ребра, выдувая остатки жизни.
Майя начала свою игру. Она делала это каждое утро, чтобы не упасть, чтобы не закричать. Она представляла, что она не здесь.
«Я – камушек на дне реки», – думала она, закрывая глаза на секунду. – «Вода холодная, но я камень, мне все равно. Я гладкий, круглый, тяжелый серый голыш. Течение меня не снесет. Рыбы проплывают мимо, касаясь меня плавниками, но я ничего не чувствую. Я камень».
Перекличка тянулась бесконечно. Час. Два. Три. Время здесь текло иначе, оно застывало, как смола. Офицеры СС в теплых шинелях с меховыми воротниками ходили вдоль рядов, неспешно, вальяжно, куря сигареты. Дым табака смешивался с морозным воздухом, дразня, напоминая о папе. Ein… Zwei… Drei… Vierundachtzig…
Цифры. Здесь не было имен. Имена остались за воротами, сгорели в топках паровозов. Здесь были только номера. Майя посмотрела на свое тонкое, как веточка, запястье, где синими, расплывшимися чернилами было вытатуировано число. 8940. Она часто водила пальцем по цифре 8, представляя, что это два бублика с маком, сложенных вместе. Или снеговик, который никогда не растает. Или знак бесконечности, поставленный вертикально – бесконечность боли.
Где-то в начале строя упала женщина. Старая фрау Гроссман, которая вчера вечером отдала Майе кусочек хлеба, сказав, что у неё болят зубы. Она просто осела в снег, как пустой мешок. Капо подбежала к ней и начала бить сапогом. Звук ударов – глухой, мокрый – разносился в тишине. Фрау Гроссман не кричала. Она уже была далеко. Майя крепче сжала руку мамы, чувствуя, как та напряглась, как струна.
– Не смотри, – шепнула мама. – Смотри вперед.
Именно тогда, во время этого бесконечного пересчета, когда взгляд Майи блуждал по серому горизонту, избегая смотреть на окровавленный снег у ног, она увидела Его.
Оно висело напротив приземистого кирпичного здания с высокой трубой. Крематорий. Страшное слово, которое взрослые произносили только шепотом, одними губами, словно боясь призвать дьявола. Там, на высоком деревянном шесте, вкопанном в мерзлую землю, на фоне красного кирпича, висело нечто.
Это было чучело. Огородное пугало.
Нелепость этого зрелища поразила Майю. Зачем пугало там, где ничего не растет? Здесь не было ни колоса пшеницы, ни травинки. Земля была мертвой, утрамбованной тысячами ног. Здесь не было птиц. Птицы были умнее людей, они облетали это проклятое место стороной. Даже наглые вороны, и те сидели только на колючей проволоке дальнего периметра, каркая хрипло и редко.
Майя прищурилась, пытаясь рассмотреть детали сквозь летящий снег. Чучело было большим, неестественно огромным, больше взрослого высокого мужчины. Оно раскачивалось на ветру, издавая сухой, шуршащий звук, похожий на шепот сухих листьев.
Его одежда была насмешкой, карнавальным костюмом смерти. Она была сшита из разных, несочетаемых кусков. Один рукав – из полосатой робы заключенного, грязной и рваной. Другой – из добротного зеленого сукна офицерского кителя, с блестящей пуговицей. Штанина – из женского бархатного платья, когда-то, наверное, роскошного, бордового, праздничного, а теперь покрытого белесыми пятнами плесени и грязи. Вторая штанина была просто грубой мешковиной с печатью мукомольного завода, из дыр которой торчала грязная, серая солома.