Олег Мороз – И все-таки Почему Путин? (страница 20)

Тест на приверженность Путина демократии не проводился

Еще один вопрос, который я задаю всем, с кем беседую: а с точки зрения способности продолжать демократические преобразования в стране никто Путина не оценивал? Это не считалось чем-то важным?

Волошин:

– Что такое демократические преобразования?

— Ну, это, по-моему, ясно: укрепление и расширение политических свобод… Всего того, что записано в Конституции. Или подразумевается в ней.

— Наша свобода она ведь не может быть бесконечной — она должна простираться ровно до того предела, где она начинает ограничивать свободу других. Или разрушать государство. Или разрушать какие-то государственные механизмы. Государство — это такой институт, который, среди прочего, подразумевает и насилие. Государство — это и Следственный комитет, и полиция, и тюрьмы…

— Уж этого-то добра у нас сейчас «выше крыши».

– …Государство — это много всего. И это касается не только России. Америка, например, считается демократической страной. Но многие считают, что Америка — полицейское государство. Там очень развиты институты насилия. В Америке в тюрьмах сидит столько народу, что мама не горюй. Она может дать фору любому. Некоторые свободы там сильно ограничены. Ради соблюдения общественных интересов. Что касается России, она, безусловно, транзитная страна. Мы находимся в процессе перехода из нашего советского прошлого в наше счастливое постсоветское будущее. Этот процесс осень болезненный, тяжелый. Нас заносит то в одну сторону, то в другую. Мы совершаем много ошибок. Все это происходит довольно болезненно и травматично. И драматично.

— По-моему, истина, не требующая доказательств: в девяностые годы в России было несравненно больше свободы, больше демократии, чем сейчас…

— Девяностые годы одни хвалят, другие ругают. Мне кажется, истина где-то посередине. Это, как я уже сказал, безусловно, были драматичные, тяжелейшие годы. Это был период революции. Но невозможно все время жить в период революции. Это дико болезненно. Кто-то в девяностые годы наслаждался свободой, а кто-то харкал кровью. Кто-то не знал, как прокормить ребенка, как вылечить больную мать. Потому что денег нет вообще. Все старые системы координат разрушились, а новые еще не возникли. Правильно же? Это все тоже девяностые годы. Поэтому я считаю, что на рубеже 1999 — 2000 годов произошла не только смена президентов — произошла смена этапов развития страны: период революционного развития, такой драматичный, временами кровавый, но в то же время связанный с формированием новых демократических институтов, фрагментов рыночной экономики — этот период сменился периодом эволюции, периодом эволюционного развития.

В какую сторону эволюция?

– Весь вопрос в том, — говорю я, — в какую сторону направлена эта эволюция. Мне кажется, — и это достаточно очевидно, — она направлена в сторону, противоположную той, в какую была направлена революция девяностых. Куда делись демократические институты, о которых вы говорите? Их нет. Они исчезли. Установился жесткий авторитарный режим. Какая эволюция может быть при таком режиме?

Волошин:

— Да, сегодня, в период эволюции, наверное, нет такой степени свободы, такого драйва, как в девяностые. Но зато возникли некие правила игры. Они кому-то нравятся, кому-то не нравятся, но они довольно стабильны.

— Что такое правила игры? Это законы. Вы хотите сказать, что у нас законы соблюдаются? Какие-то, может быть, и соблюдаются, — те, что не затрагивают интересы власти, — но главный закон у нас — воля президента. Как он пожелает, так и будет. Это главное правило жизни при авторитарном правлении.

– Если говорить об основном содержании исторического процесса, который мы сейчас переживаем, то основная драма — она в людях. Правила игры очень сильно поменились. Советская система, где не было частной собственности, где не было никакой свободы, она все-таки сильно поменялась — на смену ей пришла рыночная экономика, на смену ей пришла свобода. Наверное, и то, и другое далеко от совершенства, но все-таки есть критическая масса и того, и другого.

– Насчет критической массы я не уверен.

– А я уверен. Главное содержание того процесса, внутри которого мы сейчас живем, — это мучительное приспособление людей к этим новым правилам, в которых мы живем. Кому-то удалось приспособиться к ним довольно быстро, кто-то оказался более гибким, проворным, способным к адаптации в новых условиях, кому-то удалось с большим трудом, а кому-то вообще не удалось. Нельзя людей в этом винить. Человек две трети своей жизни провел в советской системе координат, когда не было никакой частной собственности, и непонятно, почему ее надо уважать и чем она так хороша. Государство все за тебя решало, ты не должен был ни о чем переживать — тебя кормили, поили, одевали, обували. Как-то сносно ты существовал. Да, ты не мог стать супербогатым, но ты имел какой-то минимум, который не позволял тебе пропасть. То есть господствовал такой абсолютно патерналистский менталитет. И вдруг люди оказались в ситуации, когда очень много зависит от тебя. Ты должен сам на себя рассчитывать. Надо суетиться, надо что-то делать. Не все оказались на это способны. Нельзя обвинять людей в том, что они оказались не способны. Кто-то, повторяю, сумел быстро воспользоваться этими новыми открывшимися возможностями, а кто-то сумел. Он просто не понимал, что происходит. Он был во власти инерции предыдущих, советских, лет.

– Эти перемены произошли не в 2000-е. По существу, вы говорите о девяностых годах. Именно тогда все радикально менялось. Страну, которая 70 лет стояла на голове, переворачивали, ставили на ноги, как она и должна стоять. Именно тогда происходили эти тяжелые, болезненные процессы.

— В 2000-е перемены продолжались. Разница заключается в том, что в девяностые годы приспосабливаться к новым условиям было довольно тяжело. У людей была задача выживать, а не приспосабливаться. Просто выживать. Люди жили от зарплаты до зарплаты. Думали о том, как прокормить ребенка или вылечить больную мать. Правила жизни постоянно менялись, — по парламенту из танков стреляли, Чечня полыхала, там произошли две войны, гражданские (одна закончилась, вторая началась), конфликты, взрывы, терроризм, годами не выплачивающиеся пенсии и зарплаты. Можно рассуждать, что в 2000-е годы степень свободы, наверное, как-то понизилась. Но для миллионов людей возникла стабильность. И появилась возможность как-то приспосабливаться к новым условиям, как-то планировать свою жизнь. Эти процессы пошли гораздо быстрее. В общем, я бы сказал так: это все наша история — и то, что было до 2000 года, и то, что происходило после 2000 года. Те или иные недостатки можно найти в любом из этих периодов. Повторяю, невозможно было вечно жить в условиях революции девяностых годов. Мы бы просто померли, если бы продолжали так жить.

Не обязательно было так резко менять курс

– В конце девяностых, — возражаю я, — революция уже заканчивалась. Экономика начала расти. Улучшилась ситуация с зарплатами и пенсиями. Стало более спокойно. В общем, в 1998-м — 1999-м мы стали выходить из революционной модели. И такого резкого отворота от демократического курса девяностых не требовалось.

Волошин:

— Вы знаете, я бы не сказал, что в конце 90-х — начале 2000-х стало спокойнее. Да, экономика действительно стала подниматься — в результате эффекта девальвации 1998 года. Да, появились какие-то возможности начать частично погашать долги по зарплате, по пенсиям. Основным бенефициаром этого процесса стало правительство Примакова, политическим бенефициаром. Но эффект девальвации был краткосрочным, долгосрочным он быть не мог.

– Дело ведь не только в эффекте девальвации. Заработала рыночная экономика, вырывающаяся на простор сквозь завалы оголтелого сопротивления.

– Сопротивление никуда не делось. Оно и сейчас продолжается. Это об экономике… Что касается политической ситуации, она была абсолютно нестабильна. В том же 1999 году у нас были регионы, которые могли вдруг заявить, что не будут отправлять своих призывников в российскую армию. Страна у нас была довольно сильно дезинтегрирована. Субъекты Федерации принимали законы, которые находились в грубом противоречии с федеральными законами. Вообще, было очень много негативных процессов. Драматичные события происходили на Кавказе. В общем-то, после заключения мира в 1996 году они не прекратились. Там был просто тлеющий огонь, который в конце июля — начале августа 1999-го перебросился из Чечни уже в виде открытого огня в Дагестан. Поэтому я бы не сказал, что в 1999 году у нас все было в ажуре. Не было все в ажуре, было далеко от ажура.

Оправдан ли был риск?

Все-таки где была гарантия, что Путин, с одним процентом рейтинга, выиграет выборы у таких мастодонтов, как Примаков, Лужков, да и у такого демагога-сталиниста, как Зюганов? Трудно отделаться от мысли, что существовал какой-то не афишируемый план проведения избирательной кампании Путина, который гарантировал бы ему успех. В дальнейшем стало ясно, что в значительной степени этот успех обеспечила ему вторая чеченская война. Этот козырь заранее имелся в виду, его держали в рукаве или заранее на войну не делалась ставка? Если о войне как залоге успеха заранее не думали, оправдан ли был риск выдвижения малоизвестного, малоперспективного, с точки зрения выборного успеха, кандидата?