Олег Мороз – И все-таки Почему Путин? (страница 22)

– Вы считаете, тот режим, который там сейчас установился, это то, что нужно Чечне и то, что нужно России? Если бы не подпитка гигантскими дотациями из Центра, этот режим не сохранился бы и дня…

– Слушайте, с тем кровавым месивом, которое там было, все-таки было покончено. Разумеется, чтобы окончательно выбраться из его последствий, потребуется много времени, это долгая история, это непросто. Но в целом мы уже перевернули эту страницу. Если говорить всерьез, стратегически, об этой проблеме, конечно, там, в Чечне, должно вырасти новое поколение, поколение людей, которые не помнят этой войны, которые выросли уже в новых условиях, без войны. Дети гражданской войны — они всегда травмированы этой войной. То поколение, которое там выросло сейчас, оно во многом еще помнит войну и те ужасы, которые там были. Там же реально была гражданская война. Одни чеченцы убивали других. И российская армия, и силовые структуры участвовали в этой войне. Там была реальная гражданская война. И было явное международное участие, как это часто бывает во всех гражданских войнах. Сейчас де-факто там мир. Я все-таки исхожу из того, что величайшая ценность на земле — это человеческая жизнь. А там в то время каждый день сотнями, тысячами погибали люди. Каждый Божий день! Даже когда там были относительно спокойные периоды. Да, там было рабовладение, много чего было… Мы все это знаем. Там каждый день происходило что-то ужасное. Жизнь людей там была ужасна. Сейчас там жизнь относительно спокойная… Да можно рассуждать, насколько там авторитарный или не авторитарный режим управления, это правда, но там сейчас люди не гибнут! Там уровень жизни растет каждый год.

– Если судить по сообщениям прессы, — люди там продолжают гибнуть. Невинные люди.

– Но большинство людей живет в относительной безопасности. Да, там иногда случается что-то трагическое, но это, слава Богу, не каждый день и не так масштабно. Там дети по утрам идут в школу, там работают больницы, там работают университеты, там работают все-таки социальные органы. Этого же всего не было! Дети не ходили в школу, не было ни больниц, ни лекарств. Там был бандитизм, произвол человека с автоматом. На каждом углу ты не знал, что с тобой сделают. Сейчас там совершенно другая ситуация. Можно ли считать, что вопрос с Чечней полностью решен? Да нет, конечно. Республика должна прожить в мире и спокойствии несколько поколений, дождаться смены поколений. Только тогда можно будет считать, что эта страница окончательно перевернута. Там пострадали сотни человек. У каждого там есть погибшие родственники. Как это все чеченцы могут забыть? Это не то, что забывается легко за два — за три года. Люди должны потихонечку привыкнуть к мирной жизни, как к ежедневному восходу и заходу солнца.

Два президента, два начальника

Итак, Волошин, как видим, полностью оправдывает выбор преемника, сделанный Ельциным в 1999 году. Оправдывает объективными обстоятельствами, сложившимися в тот момент. Примешиваются ли к этой вроде бы объективной оценке какие-то субъективные, человеческие мотивы — отношение моего собеседника к двум российским президентам, с которыми Волошину довелось работать, с которыми он тесно общался. Все-таки Ельцин и Путин — два совершенно разных человека. Как мне кажется, не только по взглядам на пути развития страны. Это сейчас уже ясно — эти взгляды у них совершенно разные. Но и по-человечески у них мало общего. Спрашиваю Волошина, с кем ему легче работалось — с Ельциным или с Путиным, почему он ушел в отставку сразу после ареста Ходорковского. Это было как-то связано с его арестом? Тогда все восприняли этот уход как своего рода протестную акцию, как знак несогласия с действиями президента.

Волошин:

– Все в этом мире как-то связано одно с другим, но арест Ходорковского не был единственной причиной моего ухода. В общем, тут было случайное совпадение нескольких причин. Я ведь в принципе не карьерный чиновник, никогда не стремился к какой-то государственной карьере. И большую часть девяностых годов, собственно, прожил вполне счастливо вне Кремля. Ну как счастливо? Там были, конечно, свои драмы — не драмы… Но вполне нормально прожил. И до того, как меня позвали на работу в Кремль, я был там, в Кремле, только пару раз в своей жизни — на экскурсиях в Оружейной палате. В общем, в Кремль меня никакая неведомая сила не тащила. И поэтому, когда мне показалось, что я как-то свою функцию там выполнил, у меня стали созревать какие-то мысли, что следующий этап моей жизни надо потратить на что-нибудь другое. Все-таки жизнь в Кремле она такая — всепожирающая. Ну, по крайней мере, для меня она такой была. Работаешь 24 часа в сутки и семь дней в неделю. За эти пять с половиной лет, которые я там проработал, я, по-моему, два я половиной раза был в отпуске по две недели. Толком не видишь свою семью, толком не видишь своих детей, толком не можешь ни почитать, ни послушать музыку, ни какие-то спектакли посмотреть. Такая всепожирающая работа. Она дико интересная. Дико ответственная. Я к ней относился более чем серьезно. Но это мое дико ответственное отношение к этой дико серьезной работе не позволяло мне ничем другим заниматься. Да, в какой-то степени на мое решение уйти повлияли и события, связанные с ЮКОСом, но это была далеко не единственная причина, из-за которой я покинул Кремль. С кем мне легче работалось? Я был главой Администрации Бориса Николаевича последние десять месяцев его президентства, то есть меньше года. Это было с каких-то чисел марта, — соответственно, до 31 декабря 1999 года. И потом почти четыре года — с Владимиром Владимировичем. С кем было легче? Трудно сказать. Я эту работу никогда не оценивал с этой точки зрения — с кем легче, с кем тяжелей. Поверьте мне, работа всегда была тяжелой. Я могу только сказать, что с точки зрения человеческих контактов у нас с Борисом Николаевичем все-таки была довольно большая дистанция. Это была дистанция возрастная, ну и… всякая другая. При этом у нас в какой-то момент сложились хорошие, добрые, доверительные отношения, и я этими отношениями очень дорожил. Это позволяло нормально работать. Но… с Путиным у нас дистанция была, конечно, значительно короче. Возрастной лаг был сильно меньше, его почти не было. Мы и до этого были коллегами, довольно тесно взаимодействовали, когда он был в Администрации президента (я застал его), потом в ФСБ, в секретариате Совбеза. Соответственно, я был готов к сотрудничеству с ним как с президентом в большей степени, чем с Борисом Николаевичем. Как-то жизнь нас больше подготовила к взаимодействию. И по-человечески дистанция между нами была сильно короче. У нас были дружеские отношения. Насчет отношений с Борисом Николаевичем трудно сказать, что они у нас были дружескими. В каком-то смысле тоже да, но все-таки это были отношения с большой человеческой дистанцией.

– А ваш уход из Кремля не сопровождался каким-то скандалом, какими-то неприятностями для вас? У Путина он не вызвал удивления, недовольства?

– В общем, я могу сказать, что это было довольно драматичная ситуация. Уйти для меня было довольно тяжело с человеческой точки зрения. Потому что мы с Владимиром Владимировичем довольно много вместе пережили. У нас были, повторяю, довольно близкие отношения. Я считаю, что они и остаются в какой-то степени близкими. Хотя мы сейчас уже значительно реже общаемся. Короче, скажу еще раз, уйти для меня по-человечески было довольно тяжело. И для меня, и, как мне кажется, для него тоже пережить мой уход. Очень тяжело и очень болезненно. Но, с другой стороны… Как я уже сказал, жизнь не ограничивается Кремлем. В конце концов, я получил возможность читать книжки, слушать музыку и, что самое важное, — общаться с семьей — с детьми, с женой. Это реально дорогого стоит. Наконец — деньги зарабатывать. Это тоже имеет значение.

– Неужели вам в Кремле мало платили?

– Смотря с чем сравнивать. Если сравнивать с бизнесом, — конечно, никакого сравнения. В бизнесе гораздо больше денег получаешь. Это очевидно. Конечно, высокопоставленные сотрудники Кремля получают гораздо больше, чем учителя или врачи. Нельзя сказать, что это правильно, но это факт, это то, что существует в природе. Но сравнивать с тем, что ты сможешь зарабатывать, занимаясь бизнесом, — это небо и земля.

Итак, Волошин был и остается другом Путина. Трудно ожидать, что он будет критически высказываться о друге и о том, правильно ли поступил Ельцин, предложив на роль преемника, того, кого он предложил. Однако Александр Стальевич был одним из тех немногих — их можно пересчитать по пальцам одной руки, — кто был непосредственным свидетелем и участником драматических событий, которые происходили в Кремле и его окрестностях на рубеже 1999–2000 годов и привели к довольно резкой смене курса, каким двигалась Россия. По этой причине его свидетельства представляют, как мне кажется, несомненную ценность для истории. Тем паче, что так называемое информационное пространство сейчас буквально набухло и вот-вот лопнет от всякого рода лжесвидетельств, «достоверно» освещающих эту тему.

ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ

Итак, читатель познакомился с рассказом людей, наиболее осведомленных в вопросе о том, как происходила смена российских президентов на рубеже 1999–2000 годов и вообще, как работала тогда кремлевская политическая «кухня». Кто-то из читателей может счесть те или иные из приведенных здесь свидетельств недостаточно точными или даже недостаточно откровенными, но… Других, более надежных свидетельств у нас просто нет. Большинство других, какие приходится встречать в СМИ, в интернете — не заслуживающие внимания вымыслы и домыслы.