Олег Лекманов – Лицом к лицу. О русской литературе второй половины ХХ – начала ХХI века (страница 11)

И снова о «Рождественском романсе» И. Бродского

(Работа над ошибками)

Евгению Борисовичу Рейну, со все тем же чувством

Евгению Рейну, с любовью

Плывет в  тоске необъяснимой среди кирпичного надсада ночной кораблик негасимый из  Александровского сада, ночной фонарик нелюдимый, на  розу желтую похожий, над головой своих любимых, у  ног прохожих. Плывет в  тоске необъяснимой пчелиный ход сомнамбул, пьяниц. В  ночной столице фотоснимок печально сделал иностранец, и  выезжает на  Ордынку такси с  больными седоками, и  мертвецы стоят в  обнимку с особняками. Плывет в  тоске необъяснимой певец печальный по  столице, стоит у  лавки керосинной печальный дворник круглолицый, спешит по  улице невзрачной любовник старый и  красивый. Полночный поезд новобрачный плывет в  тоске необъяснимой. Плывет во  мгле замоскворецкой, пловец в несчастие случайный, блуждает выговор еврейский на  желтой лестнице печальной, и  от любви до невеселья под Новый год, под воскресенье, плывет красотка записная, своей тоски не  объясняя. Плывет в  глазах холодный вечер, дрожат снежинки на  вагоне, морозный ветер, бледный ветер обтянет красные ладони, и  льется мед огней вечерних и  пахнет сладкою халвою, ночной пирог несет сочельник над головою. Твой Новый год по  темно-синей волне средь шума городского плывет в  тоске необъяснимой, как будто жизнь начнется снова, как будто будет свет и  слава, удачный день и  вдоволь хлеба, как будто жизнь качнется вправо, качнувшись влево.

28 декабря 1961[67]

Это не первое мое обращение к стихотворению Бродского[68]. Именно ответом на один из предыдущих разборов стало письмо близкой подруги поэта Ирины Емельяновой, любезно переданное мне через Г. Д. Муравьеву. В письме раскрываются главные загадки начальной строфы «Рождественского романса», а следовательно, и всего стихотворения:

Бродский сам сказал мне, что такое «ночной кораблик негасимый» в «Рождественском романсе», когда мы с ним проходили мимо Александровского сада. Это фонарь в Александровском саду. «На розу желтую похожий», потому что желтого цвета. «Кирпичный надсад» – стена Кремля. «Над головой своих любимых» – влюбленных пар в саду. «У ног прохожих» – потому что сад ниже уровня тротуара.

Письмо Ирины Емельяновой отменяет мою (и Томаса Венцлова)[69] гипотезу, согласно которой «кораблик»/«фонарик» в первой строфе «Рождественского романса» – это луна. А еще письмо провоцирует вернуться к предположению о том, что сквозь одну «столицу», Москву, в стихотворении Бродского просвечивает вторая и главная для поэта – Петербург/Ленинград. Такое предположение, сделанное мною в работе 2000 года, попало затем в комментарий Льва Лосева к «Рождественскому романсу» 2012 года (к сожалению, без ссылки на мою статью, которая была комментатору известна):

Хотя, начиная со второй строфы, изображается ночная Москва, упоминание Александровского сада в первой строфе двусмысленно: сад с таким названием имеется как у кремлевской стены в Москве, так и в Петербурге у Адмиралтейства, на шпиле которого золотой («на розу желтую похожий») кораблик[70].

Нужно честно признать: несмотря на очень выразительное соседство в начальной строфе «кораблика» и «Александровского сада», текст стихотворения не дает права настаивать на том, что в «Рождественском романсе» подразумевается не только Москва, но и Петербург/Ленинград. Пожалуй, допустимо будет сказать, что в некоторых строфах Бродского приметы северной столицы неотчетливо мерцают, тогда как московские топонимы в стихотворении прямо называются своими именами («Ордынка» во второй строфе и «мгла замоскворецкая» в четвертой).

И все же одна предметная реалия, дважды возникающая в «Рождественском романсе» (сначала в третьей строфе, а затем в пятой) позволяет осторожно предположить, что мерцание петербургского пространства сквозь московское это не позднейшее вчитывание в текст стихотворения его интерпретаторами, а эффект, изначально предусмотренный автором.

«Полночный поезд новобрачный» в третьей строфе «Рождественского романса», безусловно, воспринимается, как вариация уже устаревшего к 1961 году устойчивого словосочетания «свадебный поезд» (вереница экипажей с участниками свадебного обряда). Однако упоминание о «вагоне» в пятой строфе (причем это явно не вагон метро, поскольку на нем «дрожат снежинки»), возможно, побуждает читателя возвратиться к образу «поезда» и предположить, что во втором случае речь может идти о перемещении в московском пространстве от центра к вокзалу и, соответственно, о знаменитом фирменном поезде «Красная стрела», который в 23 часа 55 минут (без пяти минут полночь) отправлялся с Ленинградского вокзала в Москве в Ленинград и с Московского вокзала в Ленинграде в Москву. Теснота стихового ряда пятой строфы, кажется, позволяет в словосочетании «красные ладони», которое рифмуется с «на вагоне», увидеть не только внешнее следствие новогоднего холода, но и отсвет вагона «Красной стрелы» (именно в 1961 году этот цвет сменился с синего на красный).

Подчеркнув, что соображения, изложенные в предыдущем абзаце, могут претендовать лишь на статус версии, попробую их все же чуть-чуть развить и поделиться совсем уже бездоказательной догадкой: не подсказал ли Бродскому абсолютно идентичный внешний вид спроектированных Константином Тоном Московского и Ленинградского вокзалов (откуда уезжаешь, туда и приезжаешь) идею двоения старой и старой новой столиц, которое может быть соотнесено с двоением в стихотворении Рождества и Нового года как подлинного и иллюзорного праздников (иллюзорность обозначается трижды повторенным «как будто» в финале)?

Если эта моя версия неубедительна, то я готов утешиться тем, что обращаю внимание будущего и более проницательного интерпретатора стихо творения Бродского на необходимость внятно объяснить упоминание о «снежинках на вагоне» в пятой строфе «Рождественского романса».

Стихотворение И. Бродского «На смерть Жукова» (1974)

Конспект разбора

НА  СМЕРТЬ ЖУКОВА Вижу колонны замерших звуков, гроб на  лафете, лошади круп.