Олег Куваев – Тройной полярный сюжет (страница 8)

– Не кричите, – ответил тренер в телефонную трубку. – За команду отвечаю я. За Ивакина также отвечу. Всё! – Он с силой бросил трубку на рычаг. И вопросительно посмотрел на Мефистофеля.

– Предполагаю самое худшее, – сказал тот. – Всё дело в недавней травме…

– Это палата глазная, со шторами. – Санитарка ввела Сашку в комнату. – Глазами нынче мало болеют. Будешь болеть один. Сейчас бельё принесу. Посиди.

Сашка сел на кровать. Скрестил на коленях руки. Вошёл Никодимыч.

– Что врач говорит? – Сашка поднял глаза на Никодимыча. Тот молча стоял в дверях, и лицо его вдруг качнулось, наплыло, повалилось на Сашку, как будто он куда-то летел на качелях. – Лене не говори ничего, – с усилием сказал Сашка. – Матери не вздумай писать.

– Что писать? Что говорить? Всё пустяки, всё до завтра пройдёт.

В палате было темно. За окном вспыхивала реклама. «Аэрофлот. Надёжно. Быстро. Удобно. Летайте самолётами».

Дверь открылась, и тихо вошёл врач-Мефистофель. Он сел верхом на стул. Сашка молча повернул к нему голову. Он лежал поверх одеяла в тренировочном костюме, только ботинки снял.

– Я дежурю сегодня, – сказал Мефистофель. – Вот, зашёл.

Сашка молчал.

– Я всё думаю про тебя, чемпион. И пришёл, пожалуй, к верному выводу. У тебя кровоизлияние в мозг. Возможно, повреждён глазной нерв. Это не лечат.

– Что будет? – спросил Сашка.

– Предсказывать трудно. Можешь ослепнуть мгновенно. Можешь ослепнуть через два года. Ну а самое вероятное: будешь слепнуть стремительно. Год. Самое большее два.

– Что делать? – всё так же тихо спросил Сашка.

– Это я и хотел бы узнать. Могу направить тебя в лучшую глазную больницу страны.

– Поможет?

– Поможет трепанация черепа. Но делать на этом этапе никто не будет. Ты ещё зрячий. При трепанации гарантии… не бывает.

– Понятно. Спасибо за откровенность… доктор.

– Понимаешь, думал я долго. Решил, что в данном случае лучше открыть всё. Планируй жизнь, чемпион. Действуй. Это единственное лекарство. Унылый – слепой. Лежать будешь – тоже слепой. Понял?

Доктор вышел.

«Слабак он. Слабак. Где ему в окошко залезть», – сказал тогда Абдул. А я залез.

Вскоре Валькин отец прислал телеграмму, и они сразу уехали. Валька ходил шалый от волнения и даже забыл про дневник. А может, просто решил оставить его мне. Сейчас надо ему этот дневник вернуть, а где искать Вальку? Я даже отчества его не знаю и года рождения. А был лучший друг.

Вначале я просто мечтал о путешествиях, потом книжку купил. Буйвол, негр и крокодил на обложке. И этот дневник.

Я много думал о розовой чайке и узнал всё, что можно было узнать про Росса. Шаваносов, Валькин дед, тоже много о нём знал и отправился эту птицу искать. Немного сумасшедший он был, наверное.

А Лену я как-то осмелился проводить и рассказал о розовой чайке.

– Где эта птица живёт? – спросила она.

– Я тебе её привезу, – сказал я.

С этого всё у нас и началось.

…А если теперь слепой буду? А что, если вправду привезти Ленке птицу? Чтобы она поняла, что я очень её любил. И о Валькином деде узнать. В благодарность за дневник. Потом удалиться от всех. Окончить жизнь у камина в окружении любящих внуков. Внуки откуда? От Ленки внуки? А если слепой?.. Ленка… Никодимыч… институт. Розовая чайка… Плевать на вуз. Не в вузах счастье. Неистовым надо быть. Неистовым и счастливым…

Сашка Ивакин поднялся с кровати. Методически оправил смятое больничное одеяло. Зашнуровал тяжёлые ботинки. Ещё раз оправил одеяло.

Отрешитесь от мелочей быта, слушая стук колёс, вдыхая запах вагона…

…Было раннее утро. Лена шла по окраине города мимо палисадничков, огородиков и аккуратных, дачного типа домов. Нашла нужный номер и тихо вошла в калитку.

Обстановка в комнате Никодимыча была сугубо спартанской. В углу стояли «Белые звёзды». На столе полупустая бутылка коньяка и два стакана. Осунувшийся Никодимыч сидел на койке.

Лена остановилась в дверях.

– Где Сашка? – тихо спросила она. – Я всё знаю. Его нет в больнице. И в общежитии нет. Его нигде нет.

– Ушёл три часа назад. – Никодимыч кивнул на стол. – Наверное, уже уехал. Или улетел.

– Куда?

– Сказал, что должен увидеть море и эту… птицу, пока не ослеп. И вообще…

Лена села на стул, Никодимыч налил коньяк в стаканы.

– Он вернётся, – убеждал Лену и себя Никодимыч. – Врач считает, что он должен ослепнуть. А он, понимаешь, не может в это поверить.

– Он не может ослепнуть, – не согласилась Лена.

– А я разве другое говорю, дочка? – обиделся Никодимыч. – А сам-то Сашка. Но ты его пойми: сидеть на месте и ждать. Сидеть и ждать… Ему надо было уехать.

– Я понимаю. Но сказать-то он мог. Неужели он думает, что я… Как ребёнок, честное слово…

Сашка Ивакин стоял в вагоне, прижавшись лицом к окну. Перекликались гудки. В гудках этих Сашке слышался звук печальной трубы дальних странствий. Перрон был пуст, и дежурный уже ушёл в тёплую светлую комнату, где мигают разноцветные лампочки автоблокировки, слышатся диспетчерские переговоры.

Сашка всё смотрел на перрон. И плыл, плыл в воздухе пустынный вкрадчивый звук трубы.

– II —

«Держать всё время к востоку»

Поезда – как движущиеся миры. Инженер, подобно Лапласу, вычислил их стальные орбиты, и поезда летят сквозь пурги и звёздные ночи, сквозь россыпи городов и безлюдные пространства. Возможно, мы – последние свидетели поездов, и наши внуки будут вспоминать о них, как мы мальчишками мечтали и, мечтая, грустили о безвозвратно ушедшей эре парусных кораблей.

Поезд катил на север.

Он не мчался, не летел, не стремился, а именно «катил», влекомый неторопливым паровозом «ФД», до наших дней удержавшимся в дальних краях. Он подбадривал себя эхом гудков, дребезжанием старых вагонов. Поезд останавливался на крохотных полустанках. Его встречали пацаны в валенках и нейлоновых куртках, и неторопливый дежурный давал отправление.

Поезд останавливался на станциях. Веяние времени пробилось, и здесь исчезли вывески «Кипяток». Вместо них появились стеклянные сооружения «Дорресторантреста». К станции подкатывал щегольской фирменный поезд с названием реки, города или иного географического понятия, выведенного на железных боках вагонов. У дверей тех вагонов уже не стояли пожилые проводники – провидцы и знатоки человеческих судеб. Здесь встречали пассажиров девчонки с причёсками, в пригнанной по фигуре форме. Не проводницы, нет – стюардессы.

Но всё-таки дух железных дорог и поезда, который катил на север, остался прежним. Ибо не так легко изжить великие времена переселений, времена Гражданской, времена Второй мировой, времена «пятьсот весёлых», «пятьсот голодных», «шестьсот шебутных», которые пересекали страну от пустынь Средней Азии до Игарки, от бывшего Кёнигсберга до порта с интересным названием Находка. Ибо эра поездов ещё не ушла.

И как десятки, может быть, сотни лет назад, поезда всё ещё сопровождает печальный звук трубы дальних странствий. Та труба пела замотанным в плащи всадникам, почтовым дилижансам, каретам и первым рельсам, проломившимся сквозь материки.

Эра поездов ещё не ушла.

В тряском вагоне на верхней полке лежал Сашка Ивакин, «стеклянил» глаза в потолок.

Внизу два щетинистых мужика в ковбойках, расстёгнутых на жилистых шеях, неторопливо копались в дорожном хозяйстве. Один, весь в мускулах, как водолаз в глубоководном скафандре, поставил на стол водку, две зелёные эмалированные кружки. Сказал, задрав поросшее рыжей щетиной лицо:

– Попутчик! Ставь третью кружку. Кружка-то есть?

– Нет! – сказал Сашка.

– Всё равно слазь. Будешь пить из моей, – просипел крепкий мужик.

– Не надо, – сказал Сашка.

– Не ломай компанию. Слезь из уважения.

Сашка спрыгнул с полки.

– До конечной путь держишь? До моря? – спросил рыжебородый, зажав в ладони кружку.

Сашка кивнул. Рыжебородый неторопливо высосал водку.

– Есть сельдяной флот. Зарабатывают. – Он вздохнул. – Можно грузчиком в порт. Терпимо. Налить?

– А если просто на море? Матросом?