Олег Куваев – Тройной полярный сюжет (страница 15)

Продавщица выплыла на крыльцо.

– Приезжий. Непьющий. И, наверное, холостой, – определила она.

– Точно, – ответил Сашка.

Продавщица неторопливо с головы до ног осмотрела его оценивающим женским взглядом. Сашка встретился с ней глазами, усмехнулся.

– И красивый какой, – заключила продавщица.

Она ушла и тут же вернулась:

– Держи!

– Что это?

– Дефицит. Штормовка на молнии. И брюки из непромокаемой ткани. Размер твой.

Сашка посмотрел на этикетку. Отсчитал деньги.

– При магазине живу, – сказала вслед продавщица. – Заглядывай вечерком.

Сашка обернулся.

– Телевизор вместе посмотрим. – Продавщица засмеялась.

Сашка месил грязь. Улыбался.

Чёрный остроносый дощаник шёл вниз по реке. Был пасмурный день, ветер гнал по серой воде мелкую, но упорную волну, и берега были под стать этому дню – чёрные торфяные обрывы, поросшие мелкой сосной Приполярья.

На руле сидел бывалый мужик в полушубке, под полушубком ковбойка без пуговиц, всезнающий прищур узеньких глаз.

– Приезжий, – сказал мужик. – Тебя для чего ко мне посадили? Чтобы я плыл не один. Не отъединяйся.

Хватаясь за борта лодки, Сашка перебрался на корму. Мужик вытащил неизменный «Прибой», молча предложил Сашке. Закурили.

– Как зовут?

– Александр. Саша.

– Меня Василий. Васька Феникс – это и есть я. Феникс – это птица такая.

– Почему Феникс?

– Возникаю из пепла жизни. Судьба норовит обратить меня в пепел. Через судимости, алименты или статью сорок семь, пункт «г» КЗОТа. А я, обманув судьбу, возникаю.

Сашка усмехнулся.

Резкая стремнина подхватила лодку и понесла, прижимая к берегу. Мелькали торфяные берега, огромные завалы – груды стволов, нагромождённых весенним паводком. Неожиданно мотор зачихал и замолк. Васька Феникс неторопливо наклонился к мотору, почесал в затылке. Лодку разворачивало по течению и прибивало к берегу.

– Смотри, на завал несёт, – спокойно предупредил Сашка.

– Может, проскочим, – беспечно отозвался Феникс.

– Заводи!

Феникс глянул на стремительно приближавшийся завал и начал лихорадочно пинать заводной рычаг. Лицо его побелело. Сашка взял загребное весло, подошёл к борту лодки и стал отгребать, но было поздно. Со скрежетом, треском лодка трахнулась о завал, и тотчас струи воды ударили в днище и стали наклонять лодку, клокочущая струя запихивала её под нагромождения стволов. С обезьяньей ловкостью Феникс вспрыгнул на борт и стал хвататься за ослизлые брёвна. Сашка одной рукой сдёрнул его обратно и тут же упёрся вёслами в завал. Вздулись жилы на шее.

– Заводи! – заорал Сашка.

– Счас! Счас! Если удержишь, так я заведу. – Дрожащими руками Феникс вывинтил свечу и стал продувать цилиндр.

Лицо Сашки было тёмно-красным от напряжения, огромные жилы вспухли на лбу. Лодка вибрировала.

– Чистого бензинчика сейчас в цилиндр, сразу схватит, – шептал Феникс.

Сашка молчал.

Весло с треском лопнуло, и в тот же миг застучал мотор.

Несколько минут лодка вибрировала на месте и наконец медленно пошла от завала.

– Силён ты, однако, – удивился Феникс. – Прошлый год шесть человек под завал угодили. Неделю его разбирали, чтобы, выходит, трупы извлечь.

Сашка молчал. На месте Феникса маячило только зыбкое пятно, из которого летели трескучие, полные радости от пережитого страха слова.

– А ещё в позапрошлом, значит, году был такой случай…

– Дерьмо ты, – перебил Сашка. – Никогда ты не возникал из пепла. Ты так и родился в пепле, дерьмо собачье.

Стучал движок, мелкая злая волна била о борт лодки. Надвинув капюшон штормовки на брови, Сашка сидел, зажмурив глаза. Лицо его было мертвенно-бледным.

Берег стал ниже, и всё реже стояли низкорослые, искривлённые морозом и ветром деревья. Тундра вгрызалась в них.

Шаваносов и незнакомец вышли на тундровую равнину. Невдалеке маячили сглаженные горы.

– Не в этих ли горах ваша цель, Шаваносов?

Шаваносов молчал.

– Не бойтесь. Маршрут к вашей птичке умрёт в моём сердце.

– Гуси! – показал Шаваносов.

Низко над тундрой, вытянувшись косяком, тяжко летела гусиная стая. Незнакомец вскинул винчестер, повёл стволом. Грохнул выстрел. Один гусь сломался в полёте и, кувыркаясь, упал на землю.

– Вот и ужин, – весело сказал незнакомец.

На близком бугре возникла человеческая фигурка.

Вскоре они сидели у эвенкийского чума. Эвенкийка кормила грудью младенца, мальчик лет семи не спускал с них глаз, а старый худой эвенк говорил о дороге:

– Не надо туда ходить. – Эвенк махнул рукой на дальний хребет. – Его зовут Крайний Камень. Дальше шибко худое место. Озёр много, рыбы много, ягеля для оленя много – ходить нельзя.

– Почему?

– Шибко опасно. Сверху трава, внизу лёд. Во льду эти… Выкрутило водой. Сверху трава. Стенки гладкие. Олень провалился – пропал. Человек, если один, тоже пропал.

– Встречал такие места, – сказал незнакомец. – Явление термокарста.

– Озёра, – как во сне пробормотал Шаваносов. – Равнина… множество птицы…

Парнишка возбуждённо поглядывал на Шаваносова и на отца.

– Маленько кочуем здесь, потом в Сексурдах, – рассказывал старый эвенк. – Там наше стойбище.

Шаваносов вынул обтрёпанный дневник и принялся писать, положив его на колено.

– Заботитесь о потомках? – усмехнулся незнакомец.

Деревянная причальная стенка была выстроена на берегу. Наверху, на обрыве, маячили тёмные северные избы. Вонзалась в бледное небо мачта радиостанции.

У причальной стенки стояло несколько обшарпанных катеров.

– Прибыли! – хрипло сказал Васька Феникс.

Он вылез из лодки, кинул на песок небольшой якорь, ткнул его сапогом.

Сашка Ивакин отошёл к причалу. Сел. Закурил.