Олег Кожин – Мистериум. Полночь дизельпанка (страница 86)
Не думаю, что это выход. По крайней мере, не для меня.
Сноходец
Евгений Просперов
Л.Б.
Пожалуй, нет ничего менее изученного в человеческой природе, нежели сон. Состояние это дарует изнеможенному телу отдых, а зашедшему в тупик разуму – иррациональное решение проблем, которые не дают покоя в бодрствующем состоянии. Фрейд полагал, что сны – проявления бессознательного, дремлющего в нас при свете солнца. Древние люди говорили, что во время сна душа покидает тело и путешествует по диковинным мирам да рекам времен. У меня есть все основания верить суевериям предков.
Я помню как сейчас вой ливня и вспышки молний, озаряющие свинцовый горизонт; росчерк, расколовший дуб за оградой надвое; громогласные раскаты; потрескивание стекла от мелкого града; шорох крыс в подвале; мать и деда, ругающихся в столовой на первом этаже… Мой дом в ту ночь предстает передо мной в скрупулезных подробностях, несмотря на то что я спал в своей комнате на третьем этаже. Я не в силах вспомнить лишь миг до пробуждения – к сожалению или счастью. Родные рассказывали, что я подскочил с кровати и, не разбирая дороги, понесся вниз, сшибая все на своем пути и крича чужим голосом. Они не разобрали в моих воплях ничего – матери даже почудилось, будто я разговаривал на каком-то неведомом языке… Мне было десять лет.
С этих пор сны перестали приносить мне покой. Едва я закрывал глаза, как голову пронзала тупеющая боль, однако проснуться не мог, и это было только начало. Боль всегда есть врата во что-то иное… Я терял контроль над своим телом и уносился куда-то вдаль, в бездны, которые мой разум отказывается осознавать. Мгновения мучений длились целую ночь, и я просыпался с рассветом, измотанный как от напряженной умственной работы. Немудрено, что психика стала сдавать. Обрывочные образы диковинных, страшных миров становились все ярче и отчетливее. Я начал слышать обрывочную речь. В попытках записать «подслушанные» звуки я встретился с неодолимым препятствием: подобрать им человеческих аналогов оказалось невозможным.
Мать видела мои страдания, хоть я и всячески скрывал их. Когда она нашла записки о снах, мысль о моем безумии закрепилась в ее сознании. Все в городке судачили тогда об отце, окончившем свои дни в психиатрической лечебнице… Но я рос тихим, бесконфликтным мальчиком, и мама с облегчением списала все на подростковый возраст. Как бы мне самому хотелось в это верить…
Смерть деда оказалась новой болью, новыми вратами. Мои сны преобразились. Я помню первый «новый» сон ярче «самого» первого. Мы легли спать как обычно, и впервые за долгое время я не чувствовал всего, что происходит в доме. Такое иногда случалось, и я с радостью, омраченной похоронами, стал засыпать, зная, что сегодня сны не придут. Я ошибался.
Миры сменяли друг друга с небывалой скоростью, набирая все более и более головокружительный темп, и их жуткие обитатели с визгом отпрыгивали с моей дороги. Когда я уже перестал воспринимать все, что происходило вокруг, меня… выбросило. Я долго подбирал сравнение этому ощущению, и вывел его только сейчас: это как прыгнуть в один конец длиннейшей трубы, заклеенной изнутри сотнями изображений, которые породила нечеловеческая фантазия, а потом с грохотом вылететь из другого конца. Твой путь начинается и оканчивается в одном и том же мире, однако восприятие до и после прыжка будет совершенно разным…
О да, я очнулся в нашем мире. Более того, на улице родного города, поздно ночью. Однако не в своем теле. И не в чужом. Не уверен, имею ли я тело в этом состоянии. Единственное, что могу сказать точно – в таком состоянии я себе не хозяин.
Так начались мои ночные похождения. Не-я предпочитало держаться теней, избегая жилищ и излишне освещенных улиц, изучало, внимало, подглядывало. Однажды я увидел, как юный наркоман убил в подворотне старушку ради одного цента. Это было его первое убийство, и он в ужасе убежал, бросив складной ножик на тело несчастной женщины. Не-я тоже бросилось прочь, но краем глаза я успел увидеть, где это произошло. На следующее утро я впервые в жизни прогулял школу, чтобы прийти туда, убедиться… И нашел тело.
В лечебницу меня забрали после очередного нервного срыва, случившегося прямо в школе. Двери всех школ в округе закрылись с тех пор для моей персоны: репутация, и так подмоченная тем, что я имел глупость рассказывать о некоторых моих видениях ребятам, разрушилась окончательно.
Моим лечащим врачом был доктор Алан Краули. Мы оба оказались большими любителями классической литературы и «Тысячи и одной ночи», поэтому быстро нашли общий язык. Своими необычными и совершенно безболезненными методами доктор за два месяца лишил меня способности видеть сны. После выписки мы оставались в дружеских отношениях вплоть до его смерти в 1917-м.
В 1919-м мы с матерью переехали из Штатов в Город. Я начал понемногу забывать о странностях, что творились со мной в детстве, и с головой погружался в новую жизнь. Счастье длилось до 1936 года, пока я не ввязался в журналистское расследование некой секты, члены которой приносили людей в жертву своему безумию. Я был ловок, опытен и все еще мечтал о славе, несмотря на свои сорок шесть. Моя статья всколыхнула Город до основания. Сектантов схватили, но у них оказались отличные адвокаты. Постановлением суда их поместили в городскую психиатрическую лечебницу, откуда выпустили в феврале 1937-го. За пару месяцев они разрушили жизнь каждого полицейского, причастного к их заключению, а также мою. Город гудел по этому поводу примерно до того момента, когда след преступников простыл далеко за его пределами…
Жизнь продолжалась.
А я, можно сказать, умер в марте 1937-го, сглатывая слезы над телом жены. Убитый горем, я бросился посещать всех колдунов Города, страны` и даже зарубежья, ушел головой в библиотеки… Но ничто не могло побороть возвратившиеся сны. Хорошо хоть, я не бегал по ночам, как после смерти деда, иначе бы уставал больше обычного…
В один прекрасный момент я понял, что после методов Алана Краули лучшее средство от снов – это добрая бутылка виски. И если бы безжалостная тень прошлого не дотянулась до меня осенью 1948-го, быть может, я прекратил бы свое жалкое существование «вследствие алкогольной интоксикации». Кто знает?
Автомобиль с ревом ворвался в ночную дрему ничем не примечательной улочки на окраине и остановился напротив дома, где я снимал квартиру. Полицейский вышел из машины, по привычке потянувшись за сигаретой в нагрудный карман формы, но тут же одернул себя. Я узнал его – Август Скалл. Как не узнать…
Лейтенант поднялся до пятого этажа и без особых проблем вошел в мою квартиру, запертую на одну лишь короткую цепочку. За скрипом петель его ожидал мрак, который от невообразимой смеси перегара и кислого пота показался еще более густым, чем снаружи. Он пришел в себя, только когда прокашлялся. В горле, однако, все равно застрял клин из чего-то сухого и прогорклого.
Август зажег свою модную зажигалку, дабы как можно скорее отыскать другой источник света – бензин был на исходе. Не прошло и минуты, как поиски увенчались успехом: в верхнем ящике тумбочки, что стояла возле входной двери, лежал короб с тонкими свечками, которые я использовал для медитации. Август зажег четыре. Их хватило, чтобы осветить комнатушку целиком.
«Куда ты спрятался?» – скрипнул зубами Август, не найдя меня здесь. Чуть не подпалив пальцы из-за нервозности движений, он зажег пятую свечку и ворвался в кухню. К уже имеющимся запахам добавилось зловоние от вавилонской башни посуды. Август не без опаски заглянул в туалет и ванную, но и там никто его не встретил, кроме замызганного кафеля.
«Тварь! Урод! Куда ты в такой час мог… ублюдок!» – беззвучно сквернословил лейтенант, выламывая балконную дверь. Ему нужно было хоть ненадолго оградиться от этой невыносимой вони, обдумать дальнейшие действия. Если он не найдет меня через полчаса…
Ценой выбитой двери лейтенант установил, что она была заперта снаружи. А кем – догадаться не трудно.
Я представлял собою жалкое зрелище, скрюченный на полу в одной рубахе на голое тело. Нескладное лицо ежилось в физиономию пьяного саможаления, которую лейтенант тут же захотел стереть раз и навсегда. Еще Августу хотелось вправить непропорционально большой подбородок, который я всегда выставляю вперед, когда сплю или думаю.
Растолкать меня оказалось задачей непосильной. Только после второй кастрюли холодной воды я выдал что-то помимо бессвязного бормотания, от которого Августа почему-то бросило в дрожь. Я захлопал глазами, уставившись на него немигающим взором. Наверное, именно так трезвеющие алкоголики смотрят в глаза своей белой горячке.
– Август? Ты не сон?.. – Голос мой был глух, словно я выдавливал звуки куда-то вовнутрь себя.
«Нет времени!» – взвыло лицо лейтенанта, и он бросился доставать из шкафа первые попавшиеся брюки и пиджак. Я непонимающе воззрился на протянутую одежду и, словно спохватившись, начал одеваться. Август тем временем ушел на кухню и отыскал там бутылку с плещущимся на дне пивом.