Олег Ивик – Мой муж Одиссей Лаэртид (страница 29)

Вот и теперь Одиссей один отправился к дому волшебницы и был готов бестрепетно войти в ее жилище. Но ему повезло: у самых дверей он встретил прекрасного юношу с золотым жезлом — своего прадеда Гермеса. Хитрый бог, который до тех пор не слишком заботился о внуке Автолика, в тяжелую минуту пришел к нему на выручку.

Признаться, мне ни разу не приходилось общаться ни с кем из богов (Асклепий не в счет), и на Итаке, насколько я знаю, боги тоже никогда не появлялись. Поэтому мне было лестно узнать, что виднейший олимпиец сам обратился к моему мужу. Он рассказал ему о кознях Цирцеи и дал цветок, который у богов называется «моли», — с его помощью Одиссей смог разрушить чары волшебницы, и она вернула всем итакийцам человеческий облик.

Гермес предупредил правнука, что тот не должен отказать богине, когда она пригласит его разделить с ним ложе... Я понимала, что мой муж конечно же не мог быть верен мне все эти годы, ведь ему, как и другим ахейским вождям, доставались при дележе добычи молодые пленницы. Наверное, на его корабле и сейчас находится несколько рабынь — когда он вернется, они перейдут в ведение Евриклеи, и мы оба забудем о них... Но публично слушать песни о том, как мой муж всходил на ложе прекрасной богини, мне было неприятно... Еще неприятнее было узнать, что Одиссей и его спутники провели на Ээе целый год...

Когда мой муж вернулся к кораблю и пригласил всех, кто там оставался, на пир в дом Цирцеи, Еврилох пытался удержать их от этого шага, но Одиссей разгневался и хотел зарубить его мечом... Такой приступ безудержного гнева — это новая черта, которой я у мужа не помнила. Тем более что Еврилох имел все основания не доверять Цирцее. Однако Одиссей, проведя с нею лишь один недолгий день и лишь один раз взойдя на ее ложе, уже готов был убить своего родича и друга за то, что тот позволил себе усомниться в колдунье...

Только когда оры совершили свой круг, спутники Одиссея обратились к нему с просьбой о возвращении домой... В один из последних дней пребывания ахейцев на Ээе погиб Ельпенор — он выпил слишком много вина, улегся спать на крыше и упал на камни... Как плакала его мать, услышав об этом...

Настал день, когда сорок пять воинов (все, что осталось из отряда численностью около шестисот человек) взошли на корабль и ударили веслами море. Это случилось около года назад. О том, какова была их дальнейшая судьба, аэд ничего поведать не смог.

— Вытащим прежде всего наш корабль быстролетный на сушу Снасти судна и имущество все отнесемте в пещеру. Сами же все поспешите за мною отправиться следом В дом священный Цирцеи. Товарищей всех вы найдете Там едящих и пьющих, и все у них есть в изобильи. — Так я сказал. И словам моим тотчас они подчинились. Только один Еврилох их всех удержать попытался И со словами крылатыми к спутникам так обратился: — Что вы, безумцы, куда? к каким еще бедам стремитесь? В дом Цирцеи идти вы хотите! но всех ведь она вас Или в свиней превратит, иль в волков, или в львов. И придется Волей-неволей вам быть сторожами Цирцеина дома! Так же совсем и циклоп на скотном дворе своем запер Наших товарищей, с дерзким пришедших туда Одиссеем. Из-за безумства его и погибли товарищи наши! — Так говорил Еврилох. И в сердце своем я подумал: Вырвав из ножен с бедра мускулистого меч, не срубить ли Голову с шеи ему, чтоб на землю она покатилась, Хоть он и близкий мне родственник был. но товарищи дружно Наперерыв меня стали удерживать мягкою речью: — Богорожденный, пускай он останется, если позволишь, На берегу близ судна, пускай его здесь охраняет. Нас же, других, поведи к священному дому Цирцеи. — Так сказали они и пошли от судна и от моря. На берегу близ судна Еврилох не остался, однако, — Следом пошел, моего испугавшись ужасного гнева.

Цирцея... Понятно, что мой муж не мог отказать богине... Сам Гермес повелел ему удовлетворить все ее желания... Но мне обидно думать, что Одиссей провел в ее объятиях целый год. И даже не в объятиях дело. Если бы он просто пировал в ее доме, это было бы так же обидно. Весь этот год я каждый день, в любую погоду, бегала на вершину горы смотреть, не покажутся ли в море долгожданные паруса. И каждую ночь я, не дождавшись этих парусов, засыпала на своем одиноком ложе... Я не принимала гостей, кроме тех, кто мог рассказать мне о муже... Я даже прогулок с Амфимедонтом стыдилась сама перед собой... И я старела, старела с каждым днем...

Этот год мы с Одиссеем могли бы провести вместе... Вместе смотреть на зацветающие мирты... В летнюю жару вместе бегать к морю купаться... Бродить по склонам Нерита, облитым осенним золотом... Пить горячее вино у очага в дни зимних штормов... И каждую ночь засыпать, вдыхая тепло и запах друг друга...

Дни напролет у нее мы в течение целого года Ели обильное мясо и сладким вином утешались. Год наконец миновал, и Оры свой круг совершили, Месяц за месяцем сгиб, и длинные дни воротились. Вызвали тут меня как-то товарищи все и сказали: — Вспомни, несчастный, хотя бы теперь об отчизне любимой, Раз уж судьбою тебе спастись суждено и вернуться В дом твой с высокою кровлей и в милую землю родную. — Так мне сказали, и я их послушался сердцем отважным.

Если желание становится нестерпимым, я надеваю короткий хитон и ухожу вверх по склону Нерита. Когда взбираешься по крутой тропе, все мысли заняты тем, куда поставить ногу, чтобы не упасть, и за какой камень ухватиться. Скользишь, сбиваешь колени, обдираешь руки в колючем кустарнике. От боли забываешь обо всем остальном. Кровь жарко стучит в висках от усталости...

А потом ты стоишь на вершине Нерита, и ветер омывает тебя со всех сторон сразу. Тело становится легким и упругим: кажется, оттолкнись сандалией от скалы — и полетишь. В такие минуты мне думается, что я могла бы стать спутницей Артемиды и носиться с нею по лесам — стройная, девственная, жестокая...

Я спускаюсь вниз, стороной обхожу дворец и сбегаю на тропу, ведущую к морю. Как здорово скинуть потный хитон и упасть в воду! Наныряешься вдоволь и ложишься на теплые камни. Голова кружится, и тело окончательно теряет вес.

Возвращаться бывает тяжело. С трудом одолеваешь последний подъем и входишь в мегарон. Там почти темно, рабыни разводят огонь. Они начинают суетиться, спешат наполнить ванну горячей водой, разогревают вино...

Когда тебя искупают и умастят, как хорошо сесть у очага и съесть несколько ломтиков холодного копченого мяса с зеленью, выпить разогретого вина с медом... Одиссей тоже любит такое вино.

Вот уже пять лет прошло с тех пор, как я стала записывать свои мысли на глиняных табличках. Тогда мне думалось, что скоро вернется Одиссей и я оставлю это странное занятие. Но его все нет... Если верить мореходам, Одиссей отплыл с Ээи три с лишним года назад. У него оставался только один корабль, и никто из тех, с кем он вышел в море в тот роковой день, до сих пор не дал знать о себе. Наверное, Посейдон погубил их всех...

Чего же я жду? После всего, что я узнала о своем муже за эти годы... После конских копыт, вздымающихся над моим кричащим ребенком... После смерти Ифигении, которую Одиссей ложью заманил на жертвенник... После страшной истории с убийством Паламеда... После того, как Одиссей целый год провел на острове у Цирцеи... И все-таки мне кажется, что, если бы он вернулся, я бы смогла многое забыть и простить. А может, и прощать нечего — ведь истины не знает никто, и никто, кроме самого Одиссея, не вправе рассказывать мне, его жене, о том, что делал мой муж вдали от родины и от меня. Он всему бы нашел объяснение... О, только бы он вернулся! Я всему поверю, что бы он ни сказал.

Вот уже пятнадцать лет во дворце как будто солнце не всходит. Ни гостей, ни пиров, ни праздников — вечное ожидание. Нет мужчин, нет друзей и соратников Одиссея — не слышно мужских голосов, не звенит оружие, не жарятся на вертелах огромные туши, не славят героев аэды... Даже рабыни и те ходят подавленные и тихие... Разве так все было пятнадцать лет назад!

Как все обрадуются, когда он вернется! Какой праздник был бы во дворце и на всей Итаке! О Гермес, хранитель путешественников, ты же родной прадед Одиссея! Помоги ему вернуться назад!

Должна наконец признаться, что изредка я вижу Амфимедонта и мы беседуем. Он не сдержал своей клятвы и время от времени появляется около дворца. Мне случается видеть его в окно. А если я иду куда-нибудь — в сад к Лаэрту, или к морю, или просто на прогулку, — он иногда выходит из рощи и шагает рядом. Он больше не приносит мне цветов, и это немного досадно. И ни о любви, ни о служении мне он не говорит. Но зато теперь я могу не стыдясь идти рядом с ним по дороге — ведь ни он, ни я не думаем ни о чем дурном. Я часто говорю ему, что все еще надеюсь на возвращение мужа, и это, наверное, сдерживает его.

Вот уже шесть лет прошло с того дня, как он впервые встал у меня на пути. Ему надо бы жениться и забыть обо мне. Однажды я так ему и сказала, а он грустно рассмеялся... Признаться, мне было бы слегка неприятно, если бы он женился...

Телемаху исполнилось шестнадцать лет. Иногда он совсем неглупо рассуждает, и мне все кажется, что из него еще может получиться хозяин и мужчина... Вчера я предложила ему съездить на материк и проверить работу наших пастухов, а он испугался. Он сказал, что слишком молод для этого. Ахиллес в его возрасте сражался под Троей и входил в совет вождей. А Неоптолем в дни взятия Трои был еще моложе... Впрочем, может, оно и к лучшему, что Телемах не пытается браться за дела, к которым он все равно неспособен.