Олег Григорьев – Эпоха роста. Лекции по неокономике. Расцвет и упадок мировой экономической системы (страница 2)

Было понятно, что деградация всей остальной экономики диктуется нам именно рыночными принципами: инвестиции направлялись туда, где они приносили наибольший доход [1]. Когда наступила перестройка и все заговорили о том, что сейчас мы будем переходить прямо к рынку, то наша группа пришла от этого в ужас. Если при плановой экономике были смутные надежды на то, что сложившиеся тенденции можно будет каким-то образом изменить, то при переходе к рыночной экономике, когда решения точно будут приниматься на рыночных принципах без всяких ограничений, получится то, что и получилось в итоге. То, о чем мы все говорим как о гигантской проблеме для нашей страны сегодня. В общем, все это было известно и обсуждалось достаточно давно.

Перейдем к научной стороне вопроса.

Итак, применение рыночных принципов – мы это наблюдали и просчитывали – вело к таким последствиям. Однако на Западе действовали те же самые рыночные принципы и примерно в тех же условиях. В то время, о котором шла речь, Америка не была, подобно нам, нефтяной страной (хотя отчасти и становится ею сейчас). Но за десятилетия до этого она была ведущей нефтедобывающей державой мира. Почему же рыночные принципы не привели к тому, что Соединенные Штаты стали чьим-то сырьевым придатком? Почему там решения, принимаемые на основании рыночных принципов, приводили к тому, что развивался не только нефтяной сектор, но и другие отрасли, причем достаточно бурно, что и позволило США сократить производство нефти и перейти к ее закупкам в обмен на продукцию более высокого технологического уровня? Получалось, что рыночные принципы применительно к разным странам давали разные результаты.

На эту проблему могло быть два ответа.

Первая версия, которую мы тщательно анализировали и продумывали: на Западе, в Соединенных Штатах, глобальные стратегические решения на самом деле принимаются не на основе рыночных принципов. Конечно, это своеобразная разновидность конспирологии. Известно, что на Западе существуют различные think tanks (аналитические центры). Можно было предположить, что они думают о чем-то стратегическом, выходящем за рамки текущей рыночной конъюнктуры, разрабатывают рекомендации, которым следует правительство. Государство ведь может принимать решения, ориентируясь на какие- то другие, не рыночные принципы. Примеров таких нерыночных решений в Соединенных Штатах Америки и в европейских странах много, мы их тщательно анализировали.

Гипотеза выглядела правдоподобно, фактов для ее подтверждения можно было привести достаточно, поэтому в рамках нашей группы

она никогда не отвергалась полностью. Хотя при этом мы всегда помнили, что конспирология – опасная штука, с которой надо обращаться крайне осторожно. Она может объяснить все, что угодно, и ее невозможно фальсифицировать.

Но были и аргументы против. Какие бы ни были think tanks, какое бы ни было правительство Соединенных Штатов, как бы оно ни влияло на экономику, сравнительно с советским правительством это все была ничтожная сила. Ведь в советском правительстве, в советском руководстве видное положение занимали специальные органы: Госкомитет по науке и технике, Академия наук (не сегодняшняя, а тех времен), девятка оборонных отраслей, космическая отрасль. Эти органы были очень влиятельны, выходцы из этих структур составляли основу элиты тогдашнего СССР. Однако все эти люди не могли противиться обычной рыночной логике.

Потом, когда закончилась перестройка, я достаточно долгое время работал на госслужбе, и эти вопросы для меня из теоретических превратились в практические: в девяностые годы в государственной власти на эту тему велись бурные дискуссии и пробовались разные варианты. Ведь опасность превращения в сырьевой придаток осознавалась всегда, и большинство людей, составлявших управляющий класс в девяностые годы (включая парламент, который тогда еще был «местом для дискуссий»), считало, что надо двигаться в каком-то другом направлении. Предпринимались разнообразные попытки поиска другого направления, все они заканчивались неудачно, это фиксировалось и одновременно требовало теоретического осмысления.

Но есть и другая версия ответа.

Мы рассматривали не только опыт развитых стран Запада, но и самый разнообразный опыт развивающихся государств, многие из которых пытались различными способами преодолеть свою сырьевую зависимость (создавать промышленность и т.д.). Некоторые эксперименты такого рода в восьмидесятые годы еще продолжались, но те, которые закончились, закончились в основном крахом. И поэтому те эксперименты, которые еще шли, скорее всего тоже должны были закончиться крахом. Так и произошло: мексиканский, аргентинский, бразильский эксперименты ни к чему не привели (бразильский сейчас перезапущен, и посмотрим, к чему это приведет, – думаю, что ничего хорошего и сейчас ждать не следует).

Поэтому второй ответ на вопрос (он был смелым, но как гипотезу его можно было выдвинуть), почему рыночные принципы в одних случаях дают такие результаты, а в других случаях дают другие результаты, заключался в том, что экономики разные.

Не с точки зрения институционального устройства, а с точки зрения каких-то других, назовем их структурными, факторов. Есть какие-то факторы, которые нам не видны, но которые делают возможным то, что в одних экономиках рыночные принципы приводят к одним результатам, а в других экономиках те же самые рыночные принципы приводят совсем к другим результатам.

Это был вызов традиционной экономической теории, которая нам говорит, что все экономики одинаковые. Традиционно считается, что условной «Румынии» ничто не мешает, кроме лени и жадности ее элит (и, может быть, простого народа, что маскируется политкорректным термином «менталитет»), достичь уровня развития условных «США». Вся теория модернизации (по которой написаны тысячи томов) утверждает, что с точки зрения экономики, кроме препятствий, исходящих от населения и властей развивающихся государств, никаких других не существует. Экономическая теория, с которой мы имеем дело, говорит, что все экономики устроены одинаково. Конечно, есть некоторые различия, которые могут по-разному влиять на динамику, но высокий уровень благосостояния всегда достижим. Поэтому, если не получается, то виноваты румыны, аргентинцы, мексиканцы, индонезийцы (список можно продолжить), а скоро будут виноваты и китайцы. Посмотрите на прессу: приближается крах китайской экономики, и западные СМИ уже заранее готовят объяснение, что китайцы, конечно, сами виноваты, иного и ждать было нельзя. Все сами виноваты [2].

Если экономики различаются, то чем; как уловить это различие? Какой фактор различает экономики, в силу чего у них такое разное поведение и такая разная судьба? Я долго над этим думал. И вот, в сентябре 2002 года, во время одного из обычных совещаний по развитию строительного комплекса в России мне пришло в голову, какой фактор мы должны взять, чтобы понять, чем различаются экономики. Звучит он очень просто. Давайте его запишем, чтобы он был перед глазами, потому что вся лекция, да и весь курс, будет про это:

УРОВЕНЬ РАЗДЕЛЕНИЯ ТРУДА

Дело не совсем в разделении труда, разделение труда – некий маркер, указывающий на большую целостную конструкцию, ее обозначение. Эта конструкция (с учетом того, над чем я начал работать в восьмидесятые годы) мгновенно высветила все разом: на эту проблему есть ответ, на эту проблему тоже есть ответ, на эту – пока что непонятно, но что и где надо искать, уже ясно.

Поскольку речь о разделении труда, то сразу возникает несколько проблем.

Первая. Получилось как в детективе: 20 лет ломал себе голову, а потом вдруг выяснилось, что все многочисленные факты, про которые я думал, укладываются в очень простую схему; сразу понятно, кто убийца. И как в хорошем герметичном детективе, когда сыщик говорит: вот убийца, вот система доказательств, начинаешь удивляться, как же ты раньше не догадался, все же было на поверхности.

Вначале был страх: может быть, я придумал велосипед? Раз это так все понятно, раз все многочисленные факты укладываются в достаточно простую схему (потом я понял, что схема не так уж и проста). Я испытал самый настоящий ужас. Сейчас он, конечно, уже ушел, я еще раз хорошо ознакомился с историей экономической мысли. Но тогда я думал: вдруг все про это знают?! На госслужбе же не можешь глубоко погружаться в науку, далеко не все читаешь, может быть, что- то упустил. Но выяснилось, что нет, не упустил.

Да, были отдельные попытки, иногда весьма яркие, что-то сделать в том же направлении. Я о них по ходу дела буду рассказывать. Но все они так и остались эпизодами в истории экономической жизни.

Второе. Страх не отпускал и по другой причине. Если бы я привел какой-то новый фактор, новый термин, новое слово, но нет! Разделение труда – это вещь, известная любому экономисту, это начало начал. Открываем Адама Смита, с которого начинается любое изучение экономической истории мысли, название первой главы: «О разделении труда». Разбуди ночью любого экономиста и спроси, он ответит: «Я знаю, что такое разделение труда. Россия должна найти свое место в международном разделении труда». Все банально, про это все говорят.