Олег Готко – Земляки по разуму (страница 52)
Первым произнес речь мэр. Он отметил грандиозный вклад Петра Дормидонтовича не только в дело процветания города, но и в желудки сограждан. Желудки ему от души похлопали. За ним слово брали депутаты. Они неловко вертели его во рту и им аплодировали жиже. К тому времени, когда отец Агафоний решился поблагодарить Господа Бога за скромные дары Его и пригласил к столу, у присутствующих от продолжительных оваций уже чесались руки.
Вот таким образом с официальной частью было покончено, причем ни Господь Бог, ни, тем более, отец Агафоний обиды не затаили. Через какой-то часик господин Криворучко, убедив мэра, что банк «Дормидонтыч» будет твердо стоять на здоровых копытах для вящей славы и процветания города, обнялся с ним и затянул народно-экономическую песнь: «Ой, у полі та Банк стояв».
Пропустив по третьему стаканчику виски, кассирши Лена и Ирина ломали головы над тем, кого выгоднее развлекать — депутатов или рэкет. После четвертого женщины пришли к выводу, что особой разницы нет, и решили делать это по очереди.
Вуйко же и отец Агафоний, вспомнив прошлые одиссеи, перешли ко дню сегодняшнему.
— Ну и как тебе, Горелов, новая работа? — по старой привычке назвав священника родной фамилией, спросил бывший майор.
— Да разве это работа? — удивился тот. — Так, видимость одна.
— А зарплата?
— Божьей милостью.
— Тоже, значит, одна видимость.
— Ну, майор, не скажи…
Они сделали паузу и выпили за очередной тост главбуха.
— Помнишь, Горелов, — сказал Анатолий Михайлович, лениво жуя балык, — я тебя просил никому честь свою не отдавать?
— Помню и не отдаю!
— Однако разве перекреститься — не то же самое, что отдать честь?
— Гордыня, Михалыч, от лукавого, — надулся отец Агафоний. — Ты лучше о себе поведай. Как жил, чем жив и что здесь делаешь?
— Вышел как-то на пенсию да и подвернулась мне синекура за бывшие заслуги перед отечеством.
— Это за какие же заслуги? — ревниво поинтересовался бывший лейтенант. Его глаза блеснули воспоминаниями, не убитыми заповедью: «Не прелюбодействуй!»
— На асфальтной ниве, вестимо. Предложили, вот, возглавить службу охраны.
— И что обещают в материальном плане? — обиды поблекли перед возможностью и самому предложить банку охрану Господа Бога, дабы возглавить ее полномочным представителем.
— Обещают хорошо, твоими молитвами.
— Тогда помолюсь я опосля, — разочарованно вздохнул отец Агафоний, когда в памяти промелькнуло что-то о торговцах и храме. — Давай вздрогнем по единой!
— Это можно.
Они выпили.
— А подчиненные как?
— Ух, орлы! Не чета некоторым.
Пропустив намек мимо волосатых ушей, поп с усердием, достойным лучшего применения, продолжал допытываться:
— И какая тут сигнализация?
— Еще не знаю. Должны на днях установить.
— Что же так?
— Как будто не знаешь, что Москва не сразу строилась!
— Понятно-о…
— Ну, еще по единой!
— Воистину!
Они снова закусили.
— За вечную дружбу между МВД и Синодом!
— Твоими бы устами, Михалыч, да мед пить!
— За опиум для народа!
— За народ для опиума!
— За деву Марию!
— Ave!
— За Страшный Суд!
— И Верховную Раду!
— За Отца…
— Пусть сын отвечает!
— Дурак, ты, Михалыч!.. Сына и Святаго Духа!
— Кстати, как там его дела?
— Аминь!..
Город уже погряз в сумерках, когда к Димке Самохину постучался Длинный. На него было страшно смотреть. Старый вытянутый приятель весь осунулся, был бледен, как конь Апокалипсиса, а в глазах стояли слезы.
— Что случилось? — задал Димка на диво конкретный вопрос, стремясь получить естественный ответ. Возможно, с прилагательными он хотел поступить наоборот, но был слишком поражен метаморфозой, случившейся с индифферентным поэтом.
— Рыбки…
— Что с ними? Сбежали?!
Длинный посмотрел на него, как на ненормального:
— Луна смотрит на меня их ущербным глазом!..
— Ты бы присел, успокоился, а?
— Сдохли. Все до единой!..
— Как так?
— Батя спьяну сыпанул им вместо дафний крысиной отравы, идиот!
— Тебе сейчас выпить тоже не помешало бы…
Длинный отрицательно помотал головой. У него перед глазами все еще стояла картина, полная дохлых рыбок. Луна отражалась в рыбьих мутных глазах, когда он скармливал их бездомному коту во дворе гастронома по дороге, потому как погребение посредством спуска воды в унитазе показалось ему кощунством. Капризный кот есть рыбок не хотел. Он упирался, шипел и фыркал, но терпение пиита, потерявшего источник вдохновения, перетерло кошачий безнадежный труд…
— Ладно тебе, успокойся! Это еще не конец света! Купишь себе новых…
— За что?! Ты знаешь, сколько они сейчас стоят? А какие они были… Эх!
— Да не ной ты! — в сердцах воскликнул Самохин. — Найдем мы тебе денег!
— С кем? Я по дороге заходил к Семену. Мегера сказала, что его нет…
— Врет, стерва. Это привычка у нее такая, — Димка потер лоб и тоже присел около приятеля. Положив руку ему на плечо, он предложил, — В крайнем случае, продадим что-нибудь.
— У тебя есть что продавать? — довольно скептически и сквозь слезы поинтересовался Длинный.