Олег Готко – Земляки по разуму (страница 54)
— Ничего я не предлагал! — уверенность в правильности предположения крепла, но пятиться было уже некуда. — Я еще не сошел с ума!
— Но это ведь ты предлагал ограбление! — свистящим шепотом напомнил Длинный.
— Ах, ограбление, — у Самохина отлегло от сердца. — И кого ты собираешься грабить? Его жену?
— Хоть ты и друг, но баран! — выдвинул довольно смелое с его стороны предположение Длинный и тут же уточнил. — При этом еще и глухой!
— Как будто твои рыбки лучше…
— Они здесь ни при чем. Разве ты не слышал, как она русским языком сказала, что в городе! открылся!! банк!!!
— Не надо закатывать истерику по этому поводу, — поморщился Семен. — Ты же должен понимать, что вся страна, как один, вступила на рыночный путь развития…
— Ты свихнулся, Длинный! — перебил Димка, до которого первым дошло то, что предлагает друг.
— Может быть, это наследственное, — буркнул тот.
В его душе, как и у каждого, жил психотерапевт. Есть такое мнение, что именно благодаря этому факту люди и становятся маньяками.
— Как же ты собираешься это сделать? — идея была понята наконец и Саньковским.
— Я собираюсь это сделать! — отрезал Длинный, глядя в глаза сразу им обоим, что с точки офтальмологии считается почти невозможным. — И я это сделаю!!!
Такой взгляд выдержать довольно трудно и друзья переглянулись. Нельзя сказать, что их поразила уверенность Длинного. Банки грабили и раньше, но они были слегка изумлены тем, как мало требуется для того, чтобы добропорядочный гражданин, души не чающий в безобидных рыбках, воспылал лютым желанием преступить закон. Немножко крысиного яда, инфляция и нищие приятели. Меньше, наверное, нужно только коммунисту, которому все это заменяет ненависть к частному капиталу.
— Вы поможете мне? — требовательно спросил Длинный.
— Ты спрашиваешь так, словно мы нужны тебе в качестве носильщиков… А у тебя есть какой-нибудь план? Банк ограбить — это, знаешь ли, не минное поле перейти… — озадаченно пробормотал Самохин, пытаясь выиграть время, чтобы разобраться в себе — хочется ли ему грабить банки или нет.
— План, который я вам хочу предложить — прост, как две копейки образца 1961 года. Мы должны зайти, взять деньги и уйти.
— Пришел, увидел, победил, — восхитился Семен, которому давненько не удавалось сесть за стол, поесть и выпросить у жены добавки.
— Это понятно. Veni, vidi, vici, — кивнул Димка. — Но как ты собираешься зайти, как взять деньги и, самое главное, как ты с ними уйдешь?
— Мы, — с надеждой поправил его без пяти минут гангстер и с той же верой в лучшее будущее предположил. — Это все детали, так сказать, мелочи…
— В большом деле не бывает мелочей, — поучительно заметил Самохин.
— Мал золотник да дорог, — поддержал Саньковский. Сейчас он от всей души ненавидел тех, кто швыряется хлебными крошками. От воспоминаний о дразнящем запахе жареной рыбы желудок сводило голодными судорогами.
— Значит вы, в принципе, не против?
— В принципе, дело принципа есть принцип каждого, кто хочет считать, что у него есть принципы, — туманно и загадочно ответил Семен, не собираясь продолжать пустопорожние разговоры на ненаполненный желудок. — Сходил бы сначала на разведку, разнюхал бы что там к чему, а уж потом мы бы вникли в тонкости и выяснили их плюсы и минусы. Возможно, это один из тех современных и модных в нашей стране банков, где обходятся совсем без денег, а?
— Все может быть, но приходится надеяться на лучшее, — Длинный посмотрел на часы. — Сегодня разведывать поздно. Давай встретимся завтра после обеда. Ты будешь дома?
— Лучше не здесь.
— Ладно, — впервые за весь вечер лицо Длинного озарила скупая улыбка, — а где?
— У меня, например, после двух, — предложил Самохин. Он уже определился относительно своего отношения к деньгам. Тут тоже не обошлось без подсказки жены Семена — лишних денег не бывает.
— Вот и хорошо, — закрыв за гостями дверь, хозяин отдался во власть запахов.
Сегодня ужин его заждался, как никогда.
Родись Тургенев попозже, то, вполне возможно, что в классическом романе Базаров оказался бы инопланетянином, так как конфликт отцов и детей — проблема вселенского масштаба.
За тридевять тысяч парсеков от Земли, в тридесятой звездной системе проживали на прекрасной болотистой планете Тохиониус, Фасилияс и необыкновенный вождь. Впрочем, в последнее время его необыкновенность уже здорово привяла. Аборигены частенько использовали электромагнитное тело для лечения нервных стрессов и прочих душевных расстройств, отдавая ему свое. Они справедливо рассудили, что вряд ли существует нечто более идеальное для длительных медитаций, тем более, что нужда в них неуклонно возрастала.
Причиной был никто иной, как Фасилияс. На текущий момент он из маленького головастого несмышленыша вымахал в здоровенного осьминога и старался пореже встречаться как с отцом, так и с вождем в любом его теле. Тот, правда, менял тела так же часто, как чередуют окраску болотные одуванчики — естественные, но, к счастью, безмозглые враги осьминогов, — и Фасилияс постоянно попадался.
— Я тебя вот таким помню! — со слезой во весь глаз говорил вождь и сдвигал щупальца до тех пор, пока промежуток между ними не составлял несколько микрон — таково было его представление о сперматозоидах.
— Рожал ты меня, что ли? — дерзил Фасилияс, проклиная как смутные фантазии, так и феноменальную память старого пня.
— А ты старшим не хами, с-сынок! — вмешивался в диалог Тохиониус и разговор съезжал на опостылевшие отпрыску рельсы поучений.
Однако общение с агрессивными землянами варварского племени оставило неизгладимые следы в психике Фасилияса и ему без труда удалось завоевать репутацию самого наглого осьминога на планете. Дошло до того, что он начал распространять нелепости о так называемой «физиологической ущербности» нации. У некоторых, разглагольствовал нарушитель гермафродитного спокойствия, семь полов, а у нас всего один, да и тот к сексу имеет весьма сомнительное отношение…
Рожавшим осьминогам старого закала такое нравиться не могло. Уходя медитировать, они в последний тхариузоковый раз предупреждали Тохиониуса, чтобы тот серьезно занялся воспитанием сексуального маньяка.
В конце концов, все это стало причиной приблизительно такого разговора:
— Слушай, чадо неразумное… — начал Тохиониус.
— Да, папулька, — отозвался отпрыск.
— Не сметь меня так называть! — прорычал родитель.
— Почему? — чистосердечно удивился Фасилияс. — Эй, вождь! Как ты своего старика называл?
— Папулька, — пробормотал вождь, затем крякнул и застеснялся под недружелюбным глазом Тохиониуса.
— Вот! — победоносно подняло пару щупальцев чадо. — Слыхал?!
— Дикарь! — прошипел осьминог.
— Но-но, попрошу! — вождь не привык долго стесняться.
— Ладно-ладно, — перебил его «папулька», — мы здесь собрались не для обсуждения космической этики…
— А зачем же? — поразился Фасилияс с таким видом, словно именно эти проблемы и только они мучили его давно и серьезно. Возможно, даже стоили ему нескольких бессонных ночей, что не могло не сказаться на здоровье самым пагубным образом. — Я не понимаю…
— Затем, чтобы ты объяснил нам, чем тебе не нравиться однополая любовь?
— Своей платоничностью, — немедленно ошарашил его отпрыск. — Ты сам посуди — никакого разнообразия. Сам себя, гм, опыляешь, сам себе родишь — где же любовь?! Нарциссизм какой-то сплошной!
От такого кощунства Тохиониуса конвульсивно передернуло. Плавно вскочив на напрягшиеся щупальца, он забегал земноводным пауком, а затем остановился, вытянул одно из них перед собой и рявкнул:
— Вон с планеты!!!
— Ты еще скажи — ублюдок! — окончательно добил его Фасилияс и вышел, не забыв гордо покачиваться и прихватить ключи от космического корабля.
Если бы Тохиониус мог, он бы плюнул вслед, но физиология не позволила по-человечески верно и однозначно выразить чувства.
У вождя на кончике языка вертелось нечто неопределенное, вроде того, что «кто кого породил, тому туда и дорога». Фраза была позаимствована из воспоминаний друга Михалыча, который в свое время рассказал, то есть, нещадно переврал ему сюжет «Тараса Бульбы». Наблюдая Тохиониуса в расстроенных чувствах, от подсказок он все же, хотя и не без труда, удержался.
Скорее всего, это было единственной причиной того, что непризнанный поджигатель сексуальной революции надолго покинул отчий дом живым и невредимым.
Банк не работал.
Когда Длинный подошел к солидной двустворчатой двери, ему сообщила об этом безрадостная картонная табличка. На сером от частого употребления прямоугольнике так и было написано: «ЗАКРЫТО».
Он обошел вокруг здания. С другой стороны дома оказался черный ход, через который сновали туда-сюда люди в спецодежде. Между ними, мешая работе, расхаживал толстяк с озабоченным лицом. Дождавшись, когда тот отдалился от двери, Длинный, без труда придав себе такое же невеселое выражение, прошмыгнул внутрь.
На него никто не обратил внимания.
Через несколько часов, развалившись в кресле дома у Самохина, Длинный с нетерпением поджидал Саньковского, которому в окончательном плане отводилась немаловажная роль. Он курил и загадочно жмурился в ответ на вялые Димкины вопросы. Наконец, раздался звонок и в комнате появился Семен.
— Привет, экспроприаторы. Как дела?
— Дела у прокурора, — менторским тоном фраера ответил Длинный, — а у нас — делишки…