Олег Голиков – Рыбки в мутной воде (страница 8)

Все события того далёкого вечера в мельчайших подробностях всплыли в лёхиной голове под мерный перестук колёс скорого поезда. Ему было бесконечно грустно от собственной «измены», перед ним стояли насмешливые глаза Люды, а в ушах звучал жалкий укор:

– Что, мальчишечка, другую невесту нашёл? Эх ты, тютя….

И в который раз, пытаясь читать «Игрока», он ловил себя на мысли, что вот уже второй абзац книги совершенно не доходит до него. А вместо Рулетенбурга, по которому в поисках средства от любви скитается главный герой, перед внутренним взором вновь и вновь всплывает презрительное пожатие плечами и брошенное на прощанье:

– Уж лучше бы в футбол гонял… Капитан хромоногий…

И всё. И потом только цокот сапожек по замёрзшему ледяному асфальту и удаляющийся силуэт девушки с слегка опущенной то ли от ветра, то ли от обиды головой.

«Да и не было между нами ничего серьёзного. Просто я полюбил Галю. Это бывает. Хотя Люда мне и сейчас очень нравится. И зачем только я её повстречал! И ещё перед самым отъездом…. Вот незадача-то…»

И сколько не настраивался юный романтик на то, чтобы поскорее выбросить из головы досадную встречу, но в поездном сне ему явилась Люда, которая одиноко сидела где-то на берегу высохшего большого водоёма под жарким белым солнцем в своём беленьком халатике парикмахера. А у длинных точёных ног, словно отвратительные кожаные медузы, сгрудились спущенные футбольные мячи.

Перед самым прибытием поезда на конечную станцию хмурый зимний день, затянувший стёкла вагона тонкой ледяной коростой, снова нагнал небольшую хандру на измученную метаниями душу Туманова, который, по-взрослому покурив в тамбуре, решил про себя навсегда позабыть белокурую парикмахершу. Тем более, что её последняя едкая фраза наверняка была сказана для того, чтобы слегка унизить пренебрегшего ею «мальчишку». Решить-то он, конечно, решил. Но маленький червячок сомнения всё же не умер до конца. Коварный невидимый паразит, услышав как проводница объявляет конечную остановку, на всякий случай заполз поглубже в горячие лабиринты упругого тумановского сердца. И затаился там до поры до времени.

Но какими мелкими показались Туманову все его сомнительные поездные переживания по сравнению с тем, что на холодном промёрзшем перроне в короткой коричневой шубке под чёрным зонтом, сияя от радости, его встречала румяная Галя! Поскользнувшись на обледеневшей ступеньке вагона, Алексей буквально упал в объятие любимой и, бросив сумку прямо на асфальт, крепко схватил свою прекрасную «панночку» на руки и закружил, что было сил.

– Хватит! Пусти, дурачок! – шутливо вырывалась из его крепких объятий девушка, – Ну, хватит же – люди смотрят!

И действительно на них смотрели. Невольно улыбаясь и бормоча про себя что-то ободряющее, выходящие из вагона пассажиры аккуратно обходили бесстыдно целующихся влюблённых. И, наверное, почти каждый, столкнувшийся на харьковском вокзале в морозное предновогоднее утро с ярким, по-юношески наивным счастьем, под бой курантов припомнил высокого симпатичного парня, кружившего на скользком перроне звонко смеющуюся от восторга и гордости черноглазую красавицу.

****

В этот же день, ставший для сына новым отсчётом небывалого счастья, инженер Туманов дочитывал длинное сумбурное письмо, которое он нашёл на столе, рядом со вторыми ключами от собственной опустевшей квартиры.

«Дорогой мой, хороший мой Валерка! Даже не знаю, как ты сможешь всё это пережить, но другого выхода у нас просто нет. Я так сильно тебя люблю, даже сейчас, что когда пишу эти строки, всё время думаю, что никогда не сделаю того, что надо сделать, и что я совсем распущенная и совсем никудышная жена тебе, да и последнее время мать плохая для нашего Лёшки. Извини, что так нескладно всё говорю, но, понимаешь, это какое-то наваждение. Вот прожили мы с тобой без малого, почти двадцать лет, и казалось мне всегда, что я безумно счастлива и так было и так будет всегда. Но вот уже полгода, как на нашу беду я познала, что такое безудержное, головокружительное чувство, перед которым всё прошлое и настоящее теряет свой смысл. Я знаю – меня трудно понять, а простить и вовсе невозможно! Но, несмотря на всю низость моего поступка, не поверишь, дорогой мой Валерка – я всё равно рада, что нашла в себе силы пойти на этот шаг. Не знаю, откуда это берётся – просто без него я уже существовать не смогу.

Главная теперь проблема для нас обоих это Алёша. Но я знаю, как вы преданно любите друг друга, и вам вдвоём будет гораздо легче, чем мне одной. Расскажи ему про всё как-нибудь правильно. Чтобы не считал свою мать, которая его будет любить всю жизнь больше всех на свете, каким-то бесчувственным чудовищем. И ты, пожалуйста, не считай меня таковой. Можешь думать что угодно, но, пожалуйста, пойми и поверь – я тебя бесконечно и нежно люблю. Но, как я теперь убедилась – у любви много масок. И то лицо, которое было повёрнуто к нам с тобой все эти годы, пожалуй, самое доброе и надёжное. Но, к сожалению, теперь на меня смотрит совершенно другое лицо этой проклятой капризной богини. Подчиняясь её властному взгляду, я и совершаю это безумство, о котором, быть может, буду сожалеть до конца дней своих.

Прости за излишнюю высокопарность слов, я понимаю, каково тебе сейчас, но, конечно же, не до конца. Прости меня за этот ужасный новогодний подарок, если сможешь, но, пожалуйста, не ищи встречи со мной. Пусть наша общая рана поскорее затянется, если это, конечно, возможно. Увидимся мы с тобой тогда, когда я сама тебя разыщу. Всё, что мне нужно, я забрала. Ещё раз прости. Целуй за меня Алёшу и ради всего святого не сделай из него моего врага!

Вероника»

Дочитав последние строки, Валерий Туманов, аккуратно положил письмо на стол и, почувствовав внезапную острую боль в груди, прилёг на диван. Мыслей не было. Была только невыносимая незнакомая боль, которая липкой паутиной расползалась по всему его телу. Сжимаясь в пульсирующий комок возле самого сердца, боль стремительно поднималась к вискам, раскрашивая шторки прикрытых век в кровавый цвет. Больно…. Боже, как же больно….

В кровоточащем полузабытьи, отчаянно борясь с приступами физической боли и невыносимостью душевной катастрофы, Туманов пролежал до самого вечера. Очнувшись, через силу открыл глаза, привстал и посмотрел на улицу. За окном лежал какой-то странный голубой снег. Точно такой же голубоватый снег удивил природу и в то далёкое утро, когда счастливый долговязый мужчина сжимал за пазухой ледяной шкалик водки у родильного дома и думал, что впереди у него целая жизнь, полная добрых семейных радостей и незначительных огорчений.

…дрожащие неверные ноги с трудом нащупали тапки и понесли его на балкон. Спичка зажглась со третьего раза. Закурив, Туманов снова прикрыл глаза и стал восстанавливать про себя текст страшного письма. Само письмо он взять так и не решился – белый обрез бумаги, прикончивший несколькими строками историю его любви, сиротливо белел на краю полированного обеденного стола. После второй сигареты боль немного утихла, но в груди остался какой-то тяжёлый комок, словно загустевший излишек крови, выплеснутой в вены разорванным пополам сердцем.

Внизу во дворе, шумела детвора, очнувшаяся от бесконечных новогодних утренников, Посмотрев на галдящую пёструю толпу маленьких людей, которые, весело переругиваясь в наступивших сумерках, споро мастерили грязноватого снеговика, Валерий Никодимович вдруг отчётливо понял, что совсем не помнит своего сына в детстве. Вся жизнь инженера крутилась на производстве, а дома он заставал жену с сыном, которые жили какой-то своей жизнью, принимая и уважая своего «папочку», а иногда втихомолку добродушно посмеиваясь над его рассеянностью и лёгкой неуклюжестью. И сейчас, совершенно позабыв о кошмарном письме, Туманов поймал себя на мысли, что он совершенно не знает своего сына, и тут же всплыл странный вопрос – а знал ли он когда-нибудь свою жену? Какая-то незнакомая, таящая в себе угрозу окончательного понимания, волна ворвалась в его сознание. И, ощутив свою окончательную беспомощность, Туманов выкинул недокуренную сигарету. Затем стремглав бросился к серванту, где лежал семейный альбом с фотографиями. Трясущимися от волнения пальцами перебирал цветные и чёрно-белые снимки и понемногу успокаивался. Всё было на месте. И карапуз Алёшка, и роскошная Вероника вся в белом где-то на курорте, и семейное фото на последнем дне рождении сына. И когда Туманов положил альбом обратно в шкаф, в душе его остался лишь напрасный стыд за то, что он так мало уделял времени жене и сыну. Особенно жене.

Это она по воскресеньям водила Алёшку в зоопарк и на утренний сеанс мультфильмов. А когда маленький сорванец, перебрав с мороженным, подхватывал ангину, это она сидела с ним ночи напролёт, что-то тихо рассказывая и меняя ему остывшие компрессы. Что она тогда ему рассказывала? И почему его сын, взрослея, неумолимо отдалялся от отца? И почему нынешний Алексей представлялся Туманову-старшему в какой-то нелепой укоризненной позе, словно винил его за то, что такое письмо вообще могло быть написано.

«С Алёшкой будет трудно», – в который раз подумал главный инженер, заваривая крепкий кофе на кухне. О Веронике Туманов вообще старался не вспоминать – выжигающий душу образ за последние два часа был надёжно припрятан в самые глубокие тайники души. Налив в чашку горячий напиток, он вдруг ощутил непереносимый голод и потянулся к холодильнику, который ломился от новогодних вероникиных припасов. Среди разных деликатесов, в урчащей утробе новенького «Минска», дожидаясь Нового года с самого лета, гордо стояли две нарядных бутылки дефицитного крымского шампанского и бутылка «Посольской» водки на винте. Не понимая до конца, зачем это нужно, Туманов выхватил бутылку водки из холодильника, и, позабыв о винтовой пробке, сорвал её зубами, поранив при этом до крови губу. Затем, неизвестно зачем, он выплеснул остывающий кофе в раковину, и наполнил горячую фарфоровую кружку до краёв холодной водкой. Вкус «посольской» перемешался во рту с солёным привкусом крови, и тошнотворная смесь обожгла горячей волной пустой желудок. Кухня сразу закружилась, и, непривычный к алкоголю организм мгновенно среагировал позывом на рвоту. Но Туманов сдержался. Сглатывая противную слюну, он несколько раз глубоко вздохнул, и, схватив палку сырокопченой колбасы, откусил от неё большой кусок вместе со шкуркой. Стоя в застиранных семейных трусах посреди большой кухни, со слезами на глазах он, громко чавкая, жевал эту бережно хранимую к празднику колбасу и с ужасом ощущал, как со всех сторон на него наваливается полное и бесповоротное опьянение. Запихнув в рот резиновый плавленый сырок, Туманов, пребывая в каком-то нереальном дурмане, налил себе ещё полную кружку водки и выпил.