Олег Фонкац – Московская усадьба (страница 2)

Александр. Собственно, рассказывать-то нечего, пропала картина.

Горюнов. Ну вот, а говорите нечего! (сыщик достаёт блокнот и ручку) Кража, стало быть.

Александр. Да как вам сказать...

Горюнов. Вот так прямо и скажите — украли картину, автор, название. Шедевр поди?

Александр. Нет, ну что вы, какой шедевр! Портрет неизвестного, автор неизвестный, предположительно начало восемнадцатого века.

Горюнов. Старинная вещь! Когда пропала картина?

Александр. Месяц назад.

Горюнов. Так, так, так. (забарабанил пальцами по столу и снял очки) А почему только сейчас заявили? Не порядок.

Александр. Так только сегодня заметили.

Горюнов. Не понял.

Александр. Понимаете, месяц назад, два дня подряд, у нас проводили фотосъёмку интерьера для журнала «Городская усадьба». А вчера нам прислали наш экземпляр, посмотрите, этот снимок сделан семнадцатого августа, во второй половине дня, в так называемой Розовой гостиной, и портрет висит между окон, выходящих во двор, где ему и положено быть.

Горюнов. Та-ак.

Александр. А это фото с другого ракурса, здесь межоконное пространство и то всего на четверть, оказывается в самом углу композиции. Но старший научный сотрудник Курносова сразу заметила — портрета нет! А съёмка производилась и на следующее утро, восемнадцатого августа.

Горюнов. Прекрасно! Значит время кражи можно установить с точностью... (пауза, смотрит вопросительно на музейщика)

Александр. Съёмка закончилась в шесть вечера, музей закрыли в семь, а продолжили снимать, на следующий день, в десять утра. Итак, время кражи можно установить с точностью до... пятнадцати часов. (Александр постучал по стеклу циферблата своих часов на запястье)

Горюнов. А часы то у вас не дешёвые!

Александр. (гордо) Швейцарские.

Горюнов. Давно приобрели?

Александр. На что вы намекаете?

Горюнов. Просто спрашиваю. (пауза) И что ж всё это время никто не замечал, что полотно восемнадцатого века исчезло со стены?

Александр. Представьте себе — никто.

Горюнов. Прекрасно, так и запишем. Можете мне показать фотографию пропавшего портрета?

Александр. Да, конечно. Я уже приготовил. Перед вами портрет молодого человека в полный рост, в двубортном кафтане, сверху плащ, отделанный серебряным галуном. Поколенные узкие кюлоты, чулки и башмаки с пряжками. Парик, треуголка и прочее — можно смело отнести к восемнадцатому веку. Но грубая техника живописи выдаёт в художнике любителя, не более того.

Горюнов. Зачем же вы повесили в музее портрет, если он не имеет никакой художественной ценности.

Александр. Он всегда там висел. Так, пятно для интерьера, чтоб заполнить пустое пространство.

Горюнов. Хорошо. Тогда такой вопрос — у вас ведь есть картины, которые действительно имеют художественную ценность?

Александр. И не только картины — старинная посуда, антикварные книги, украшения. Каждый вечер ставим на сигнализацию.

Горюнов. А взяли никому ненужную картину — пятно для интерьера, как вы утверждаете.

Александр. Знаете, что? Я здесь человек новый. Давайте, я вас, лучше, познакомлю с нашим старшим научным сотрудником. Она уже здесь лет двадцать работает и, кажется, нет ни одного экспоната, к которому она не приложила бы руку. (берёт трубку телефона, набирает номер) Нина Константиновна, будьте так любезны, не могли бы вы зайти ко мне в кабинет. Буду вам очень признателен.

Горюнов. Собственно говоря, мы с вами не закончили. У меня есть к вам ещё несколько вопросов.

Александр. Честное слово, давайте не сегодня. Очень важная встреча, нетерпящая отлагательств. Если бы вы заранее предупредили о вашем визите. Там, наверху не поймут, если я опоздаю.

Горюнов. На каком верху?

Александр. В министерстве культуры.

Горюнов. Это они ещё не знают, что у вас из-под самого носа пропадают произведения искусства.

Александр. Товарищ следователь, я вас умоляю, какие произведения! Так, никому не нужная мазня.

Горюнов. Это вы утверждаете, как эксперт?

Александр. Это видно невооружённым взглядом.

Горюнов. Ну, теперь, невооружённым взглядом мы можем смотреть только на фотографию.

Александр. Давайте перенесём нашу встречу на более удобное время.

Горюнов. Ну, смотрите сами! Тогда мне придётся вас вызвать повесткой.

(Входит Курносова)

Александр. Нина Константиновна дорогая, следователь хотел бы с вами побеседовать по поводу этой пропавшей, с позволения сказать, картины. Товарищ Горюнов я вас оставляю. Зам министра ждать не будет. Мой кабинет в вашем полном распоряжении.

Горюнов. Хорошо, идите.

(Александр уходит. Нина Константиновна садится в директорское кресло)

Курносова. Ну, здравствуйте, товарищ следователь.

Горюнов. Добрый день.

Курносова. Зам министра — это его дядя, чтоб вы понимали.

Горюнов. Какой дядя?

Курносова. Двоюродный. Дядя Левон. Он этого выскочку сюда и привёл.

Горюнов. А я смотрю, вы его недолюбливаете.

Курносова. Есть немного. (пауза) Мне вообще не нравятся случайные люди, которые время от времени, благодаря таким вот дядям Левонам, из министерства культуры, появляются в этом славном доме.

Горюнов. Я, слава Богу, из другого ведомства и насколько я понимаю, вы, о пропавшем портрете знаете несколько больше, чем ваш начальник.

Курносова. Значительно больше и не только о портрете.

Горюнов. Меня интересует исключительно портрет.

Курносова. Чтобы понять, что же здесь произошло на самом деле, надо немного глубже заглянуть в историю этого дома. (Нина Константиновна встаёт из-за стола и начинает прохаживаться взад и вперёд, говоря тоном экскурсовода) Эта усадьба — прекрасный образец позднего ампира, хотя за полтора столетия существования маленького дворца, в нём смешалось всё разнообразие вкусов и безвкусия постоянно менявшихся владельцев. Чопорные слуги расхаживали не спеша, выполняя свои ежедневные обязанности: зажигали свечи, смахивали пыль, докладывали о гостях.

Горюнов пытается жестом остановить Нину Константиновну.

И так продолжалось до тех пор, пока старинный дворянский род не пришёл в упадок; старики умерли, дети промотали баснословное наследство и дом перешёл в руки цепкого купца, не способного отличить барокко от русской печи, но скупавшего дорогую мебель, восточные ковры, ширмы, этажерки и плюшевые скатерти.

Горюнов. При чём здесь плюшевые скатерти?

Курносова. Имейте терпение! Итак, в этом нагромождении заморской экзотики распивали чаи и крепкие наливки, и бородатый глава семейства предавался воспоминаниям о своём босоногом детстве. Затем, по этому, чудом уцелевшему, наборному паркету громыхали сапожища, героя гражданской войны и каблучки его красавицы жены, свободно лепетавшей по-французски по телефону со своими подругами, чтоб благоверный ничего не понял.

Горюнов. Но, позвольте, как вас?

Курносова. Одну минуточку, это ещё не всё. Здесь устраивались музыкальные вечера и литературные чтения. На этих разностильных диванах, креслах, стульях и пуфиках из карельской берёзы, чёрного дерева и ореха, обтянутых кожей, бархатом и шёлком, сиживали известные поэты, талантливые музыканты, руководящие работники и артисты, многие из которых сменили изысканные интерьеры, на скромную обстановку холодных бараков. И все эти хрупкие хрустальные люстры, зеркала, вазы на тумбах, картины в золочёных рамах, керосиновые лампы, в анфиладе парадных комнат, пережили своих могущественных хозяев и превратились в музейные экспонаты. Хотя, события, относящиеся к портрету, начались совсем в другом месте, лет триста назад, под сводами московского или как ещё это называют, нарышкинского барокко. И если вы запасётесь терпением, я расскажу, как это начиналось!

Горюнов. Я смотрю вас всё равно не остановить. (машет рукой) Валяйте!

Курносова. Для начала мы с вами перенесёмся в Сухареву башню.

Горюнов. Это где ещё? Сегодня я не смогу!

Курносова. Это на Колхозной площади. Но для этого никуда ехать не надо. Я расскажу, как, появился этот портрет у основателя рода Кафтановых, написанный его могущественным покровителем Яковом Брюсом, для того чтобы охранять своего любимого ученика, весь его род, его друзей и друзей его друзей. Хотя Андрея Кафтанова, по-видимому, портрет всё же не спас, и он кончил свои дни на дыбе Тайной канцелярии. Но благодаря летописи этого старинного рода, сегодня, мы можем представить себе, как эти двое, сидели в обсерватории Навигацкой школы, пили ренское, и живо обсуждали происшествие, с которого, собственно говоря, всё и началось.