Олег Ермаков – С той стороны дерева (страница 47)

Я кашлянул и признался, что так и есть, Светайла заходила, и я так и не понял, зачем.

– Да ты чё?.. – Люба удивленно глянула на меня. – Приходила? Ну, это она как пить дать нацелилась на квартиру. Сейчас у ее Лизки появился муж, и им там, конечно, тесно. – Она сняла с языка табачинку. – Берет с ребенком… Ты обрати внимание, на кого он похож.

– Кто, Леша?

– Да малец!

– Все дети похожи друг на друга.

Люба усмехнулась.

– А этот – на Романа.

Я взглянул на нее.

– Да-да, – откликнулась Люба, – одинокого волка… одноногого теперь… и жалкого, в общем.

Она взглянула на часы и заторопилась в контору, пообещав потом еще рассказать о Светайле и местных нравах.

У меня не было большого желания вникать в эти подробности, они казались мне скучными. Чей ребенок у Лизы? Какая разница. Это не имело отношения к горе Бедного Света. К тому, что там было, что открылось мне… ну, может, и не тогда и не там, а, например, на кордоне, но я решил все откровения обрушить на голову героя там – как ночной свет и снег. И только это казалось мне настоящим. И по вечерам я пытался все это описать. Голова у меня пылала, как макушка кедра днем у забора.

А в обычном мире родители ждали своих чад. Директор запросил спецрейс. В интернате у него училась дочка. Жил он один. Жена – в Москве. Но дочка почему-то здесь. Вообще я заметил, что жители этого поселка были довольно легки на подъем. Почти у всех на Большой земле были дома, квартиры, комнаты, зачастую – на другом краю советской ойкумены, но это никого не смущало. Время от времени кто-то улетал на неделю-другую в Москву, Киев, Днепропетровск или Вологду проверить свое жилье или проведать родных; особенно удачливым удавалось получить командировку у директора в свои пенаты. Жители любили всякие разъезды, бывало, просто за бормашом для рыбалки в Нижнеангарск на старом мотоцикле «Урал» – по ледовой дороге. Иногда пропадали на несколько дней. Даже директор. Он отправился в Нижнеангарск по какой-то надобности и исчез. Через полторы недели позвонил из Улан-Удэ. «Нашелся!» – объявила Люба. Еще через пару дней вернулся. За бормашом отряжали делегатов. В марте два лесника поехали, им выписали командировку, через три дня вернулись ни с чем. И ходят тихо, ничего никому не говорят. На них накинулись: где, что? Не разрешили, говорят. Как? Кто? Колхоз, где это озеро находится. Позвонили в колхоз. Что же это вы не даете? Оттуда отвечают: да пожалуйста, но только официально, такие теперь правила, чтобы упорядочить, а то, мол, ну, сами понимаете. Лесничий к этим гонцам: так у вас же были командировочные листы? Вы же могли официально? Те мнутся, молчат. Наверное, житье на этом берегу накладывает все же отпечаток. Может, с запуском «Орбиты» что-то изменится. Так наверняка думали многие.

А пока как праздника ждали детей. Я слышал краем уха рассуждения шофера Панова: эх, надо переселяться в Нижний или Байкальск, а то ведь вырастет парень и потом скажет, что ж вы, сволочи, мурыжили меня по интернатам? У всех родителей была эта тоска. В эти предканикулярные дни родителей можно было узнать по глазам.

И вдруг прошел слух о каком-то циркуляре, якобы полученном Светайлой, запрещающем брать пассажиров на спецрейсы. Все заволновались. И, не выдержав, отправили делегацию в поселковый аэропорт – большую избу с флагом, антенной, напичканную аппаратурой. «Да, – заявила Светайла торжественно, как на присяге, – инструкция есть, получена». Депутация попросила предъявить ее. «А кто вы такие?» – спросила Светайла. Родители бросились к директору. Он пригласил Светайлу к себе. Но та лишь усмехнулась и не пошла. «Надо – сюда приходите. А у меня вопросов нет». И директор вынужден был пойти. Конечно, за своей дочкой он мог послать машину. Но что скажут остальные? А детей в поселке было семнадцать. Всех не привезешь. Да и опасное это мероприятие – езда по трещинам Байкала. И Светайла снизошла, продемонстрировала директору инструкцию. Тот прочел и заявил, что это абсурд, как же не брать людей, если именно ради них спецрейс и заказывается? «Люди должны летать обычным пассажирским рейсом, – ответила Светайла. – Таковы правила». Директор разъярился: «Да плевать я хотел на ваши дурацкие правила! Правила ради людей, а не наоборот. А у вас, Светайла, наоборот». Та спокойно: «Что наоборот?» Директор, тоже стараясь успокоиться: «Всё. Абсолютно всё». Светайла: «А вы не переходите на личности, Вениамин Леонидович». Директор: «Что же делать, если личность сама переходит все границы!» Светайла: «Чья это личность?» Директор: «Ваша!» Светайла: «Вы своих медведей пасите. И лесников, браконьеров и алкоголиков. А в воздухе вам нечего делать». Директор даже поперхнулся, так странно и сильно это прозвучало. «Инструкция будет выполняться», – твердо добавила Светайла.

– Чисто шекспировский момент, – заметила Люба, пересказывая эту сцену.

Я сказал, что угощу ее чаем, сунул кипятильник в банку. Люба закурила.

– Светайла вообще себе на уме, – сказала она. – Иногда мне кажется, что у нее с этим умом не все ладно. Как-то я видела, она корыто упустила на речке, полоскала белье – и зазевалась, а там же течение. Но можно было, наверное, побежать, жердь схватить – рядом загон… Ну, как-то подсуетиться. Нет. Спокойно смотрела, провожала глазами… Мне сверху показалось даже, там кто-то лежит. – Люба улыбнулась. – Белье, конечно. Но было такое впечатление.

Я не знал, что сказать ей на это.

– В ней ведь эвенкийская кровь есть, – добавила Люба. – Здесь они раньше жили, одни эвенки, тунгусы, как их называли. Родовые земли. Ну, Светайла-то наполовину. А Кеша с Зойкой Мальчакитовы – чистокровные. И Мишка, естественно.

Я заварил чай, поставил кружки.

– Вот что ее заставляет со всем поселком бодаться? – спросила Люба. – Мой Петров говорит: кровь. А я думаю – дурная голова. Мало ли что там было во времена царя-гороха. Не мы же с тобой их отсюда выгоняли. Царь распорядился: устроить заповедник. Успел распорядиться. Через год его самого шугнули. А теперь тунгусы, может, нас всех выпирают. Тебе еще не рассказывали тут про молодоженов?

– Не рассказывали, – ответил я. – Про Женю и Димку?

Люба покачала головой.

– Нет. – Отхлебнула крепкого чая с усмешкой. – Я Кристинке не хотела рассказывать, зачем пугать. Она хоть и храбрилась, а… все мы, бабы, одинаковы, с любым складом ума – музыкальным, физико-математическим или бытовым. Так слушай.

И Люба поведала историю молодоженов.

Они были приезжие оба, здесь познакомились, Стас и Юля, он работал помощником лесничего, она лаборанткой в научном отделе. Поженились. Расписываться летали в Нижнеангарск, привезли оттуда ананасов, вина «Токай». Свадьба была тихой, свой круг: подруги с метеостанции, Петровы, Прасолов. Петров играл фламенко, вместе с испанским он изучал эту сложную музыку буквально на слух – по радиостанциям. Когда в поселке появился новый беглец Юрченков, Петров получил настоящие ноты фламенко. Юрченков списался со своими таллинскими друзьями – и они прислали. И Петров заделался едва ли не профессионалом.

Поселились молодожены в тесной квартирке, буквально в одной комнатке без кухни, через стенку пекарня и медпункт, в доме на отшибе, над речкой.

…И перестали спать. Кто-то методично отнимал сон у них. Ну, ясно, и любовь не убаюкивает, но тут еще было другое. В одно и то же время со стороны медпункта раздавался тихий вкрадчивый стук. И рано или поздно они просыпались и слушали. Сначала смеялись, говорили друг другу: «Наш сверчок!» Потом уже и без стука просыпались, лежали и ждали… И кто-то как будто костяшкой пальца принимался постукивать, начиная с ног молодых и медленно двигаясь к изголовью кровати. Стас сравнил это с азбукой Морзе. И даже постучал в ответ. Но с той стороны не обратили никакого внимания, продолжая тупо выстукивать в одном ритме. Длилось это обычно минут пятнадцать. Потом все стихало. Но молодые долго не могли уснуть. Утром в конторе Стаса встречали шутками: лицо у него было помято, глаза красные; научные сотрудники выговаривали Юле за путаницу в работе: она клеила ошибки, надписывая папки, теряла гербарии. Днем они приходили в себя – молодость пластична. Юля оживала, смеялась. Лесники засматривались на нее. Девушка искрилась любовью. Да и Стас выглядел молодцом. Иногда они приглашали кого-нибудь в гости. Юля пекла шанежки, Люба ее научила. О странных стуках они упоминали вскользь, с шутками. И, проводив гостей, смотрели друг на друга и начинали тут же за столом обниматься, Юля стаскивала свитер, лифчик, и железная кровать у них пела, даже с улицы было слышно.

Счастливые, они засыпали, позабыв обо всем.

А глубокой ночью раздавалась старческая морзянка. Да, почему-то они ее так называли. Стук костяшки действовал на них гипнотически. Они лежали как истуканы и слушали. Однажды Стас что-то выкрикнул. И стук прекратился… чтобы возобновиться через минуту. Наконец Стас не выдержал, натянул штаны, набросил телогрейку и вышел. Обошел дом, видя внизу речку, приблизился к крыльцу медпункта. На двери висел замок. Он дернул холодный увесистый полукруг железа. Дужка не подалась. Тогда Стас прильнул лицом к стеклу и увидел медпункт: белую печь, стены, стеклянные шкафы, лежанку, стол, стулья. Никого там не было. Вот только за ширму, где раздевались посетители, он заглянуть не мог. Стас прислушался. Вернулся. Спросил у девушки: ну что, слышно? Нет, было тихо. Он разделся, лег, выпив прохладного чая. И только оба стали задремывать – как стук возобновился. Юля сжалась и заплакала. «Черт возьми!» – крикнул помощник лесничего и заколотил кулаками по стене.