Олег Ермаков – С той стороны дерева (страница 46)

– А тебе-то что за печаль? – улыбнулся Прасолов, поправляя очки. – В армии для этого есть помпы и водовозки. В крайнем случае вертолет, если попадешь на какую-то высокогорную точку.

– Бедняжка, – сказала Катя.

Мы сидели втроем у них на кухне и пили чай со сладким хворостом, испеченным невысокой толстоватой невестой Прасолова. Я расспрашивал об этой службе уже не в первый раз. У меня был план. И смею надеяться – даже у нас с Кристиной. По крайней мере она не возражала, когда в кухне я ей говорил об этом.

– Ничего, не царский срок, – произнес Прасолов с отеческими интонациями.

– Ой, а сам-то две недели и служил! – воскликнула Катя.

– Сборы длились месяц, – ответил Прасолов.

Я сказал, что прикидываю на будущее, стоит ли возвращаться после армии…

– Может быть, – задумчиво сказал Прасолов, – к тому времени здесь все будет по-другому…

– Как в монастыре, – подхватила Катя. – Настоятель Петров, строгий устав…

– Директором, возможно, согласится быть Могилевцев, – возразил Прасолов.

– Или ты, – насмешливо сказала Катя.

Прасолов поправил очки и ничего не ответил.

– Хотелось бы знать поточнее, – сказала Катя, обмакивая хворостину в банку сгущенки, – какую роль вы готовите простой советской женщине в этом монастыре. Мы будем жить где-то отдельно от вас?

Прасолов улыбнулся, глядя на нее.

– Если монастырь? – продолжала она.

– Не стоит утрировать, – сказал Прасолов. – И раздувать… метафору.

– Так и практиканток на лето будете принимать? – спросила Катя, лукаво прищуриваясь.

– Студентов, – уклончиво ответил Прасолов. – Пусть учатся.

– Ну, так это у вас тут будет какой-то вертеп! – выпалила Катя.

– Студенты – это хорошая подмога, – серьезно заговорил Прасолов. – На сенокосе, чистке троп, учете. Или вот на вышках. Местных не загонишь. А студенты идут с удовольствием. Потому как развитому человеку одиночество и лесная тишина в кайф. Тем более горожанину.

– Значит, в вашем вертепе-монастыре будут все те же дремучие лесовики?

– Почему это дремучие?

Катя пожала полными плечами.

– Ну, необразованные.

– Некоторые необразованные лесники пытливее и прозорливее дипломированных выпускников всяких вузов! – Прасолов щелкнул пальцами.

Кровь слегка бросилась Кате в лицо. Она свела темные брови.

– Ты вообще противоречишь сам себе! Ясно?

– Да, согласен. Иногда забываешься в запале. Нет, лесники будущего все как один станут проситься в лесопожарные сторожа на лето. Медитировать, предаваться аскезе. Вкушать молчание. И божью росу.

Катя мрачно кивнула:

– Ага. Конечно. Как же без идолов, если монастырь.

– Где ты видела в монастырях идолов? – с мягкой укоризною спросил Прасолов.

– А ты, что ли, паломник по святым местам?

– Нет. Не паломник, но достаточно культурный человек, чтобы знать некоторые азы.

– Ну а я недостаточно дурочка, чтобы всякие изделия, картинки принимать за высшую силу.

– Никто и не принимает, с чего ты взяла?

– Чего ж их целуют? Нянчатся с ними? Кланяются…

– Ну… – Прасолов несколько замешкался. – Это… это зримое проявление.

– Чего?

Прасолов постукивал ложечкой по блюдцу, размышляя.

– Наверное, – подал голос и я, – тогда и всё – проявление?

Прасолов метнул на меня недружелюбный взгляд.

– Вот именно, – сказала Катя, энергично взмахивая ладонью. – Даже этот чайник, эта вот печка… – Она посмотрела на печку. – Закопченная… Как паровозная топка… Ее давно пора побелить.

Прасолов взглянул на печку.

– Когда я дождусь от тебя белила?

– Известку, – сказал Прасолов. – Вообще-то я не богослов.

Катя хмыкнула.

– Заметно.

Когда я засобирался к себе, Катя положила мне в пакет целую охапку румяного хвороста.

– «Хвороста воз», – проговорил я, принимая пакет.

– А семья-то небольшая, – сказал Прасолов.

Катя замахнулась на него.

– Я тебе еще напеку!

Мой план вызревал, как гранат.

Все было довольно просто. Я пропущу последний самолет перед сезоном туманов и попрошу перевести меня в лесопожарные сторожа, и мы уйдем на гору Бедного Света. Ходить за водой? Да я готов превратиться в осла и безостановочно бегать на море с резиновыми бурдюками.

Кристина и осел.

И это – на целое лето.

Я слышал, что так с кем-то и было.

На самом деле, это лето на горе представлялось мне бесконечным. Главное – туда прорваться. Это единственный шанс, понимал я, удержать Кристину. Потягаться с судьбой, чтобы потом не сидеть на мокром песке, как этот старик, ну, Иоанн, хм.

Я отогнал это видение. Со стариком все кончено. Он исчез в руинах Александрии.

А у меня всё впереди. И я взялся писать новую вещь, вернувшись от Прасолова. О горе. О том, как меня застиг там первый снег. Разумеется, мой новый труд назывался «Первый снег». Да, это уже было понятнее, чем диковинные фантазии о старике и Александрии. И все-таки это был параллельный мир. Гора, которую я мог видеть в хорошую погоду со двора дома, с каждой строкой возносилась и куда-то отодвигалась. Это двоемирие было необычайным, захватывающим. Ничего подобного я не испытывал прежде. Мир слов казался ярче, чем мир за моим окном. Мир слов буквально ослеплял меня. Я чувствовал себя спутником, вышедшим на какую-то неведомую орбиту. Я плыл на космическом суденышке, иногда, впрочем, получая некоторую информацию из оставленного мира.

Приближались весенние каникулы, и родители детей, учившихся в интернате, нервничали. Умолкали в магазине, когда там появлялся кто-нибудь из аэропортовских: невзрачный муж с залысинами и плохо выбритыми щеками, всегда глубоко погруженный в какие-то думы, дочка с ребенком или ее свежеиспеченный муж Леша с одутловатым лицом, или сама Светайла, величественная, как царская триера. Все ждали, что она нарочно запретит ближайшие рейсы, то есть посадку, рейсы-то были в Улан-Удэ или оттуда – в Нижнеангарск. Беспокоился и я. Правда, Катя вполне благополучно приехала по ледовой дороге, значит, и Кристина тем же путем может вернуться. Но и вообще езда по ней опасна, я не забывал, что произошло с невестой того шофера.

Жители составили депутацию, рассказала мне Люба, и обратились к директору с двумя просьбами: первое – договориться с кем-то в Северобайкальске о выделении автотранспорта для детей; второе – ходатайствовать о замене Светайлы. Сколько, в самом деле, это будет продолжаться и т. п.

Светайла, гадюка, конечно, все знает, у нее как будто всюду уши, говорила Люба.

Она заглянула ко мне, идя мимо из конторы. Закурила папироску, любила крепкий «Север», я пододвинул к ней треснувшее блюдце для пепла. Странновато было видеть ее миловидное лицо, когда она подносила короткую папироску ко рту, прижимала бумажный сплюснутый мундштук припухлыми губами, затягивалась. В ее глазах было что-то слегка лихорадочное. Улыбка и грустное выражение быстро сменялись на ее лице. Но все-таки на дне лежала несмываемая затаенная печаль, а веселость проносилась тенью или вот дымком папироски. Она любила ходить в телогрейке и беретке. Когда появлялась в коридоре без телогрейки, мужики замирали, вели, как гончие зайцев, ее высокую грудь.

– Иногда мне мерещится, что Светайла всюду развешивает уши, – сказала Люба, быстро окидывая взглядом кухню. – Или недавно здесь была.