Олег Ермаков – С той стороны дерева (страница 31)

– Надо посмотреть, чего у нас сколько есть, – сказал лесничий. – Подбить, как говорится, бабки.

Мы выгрузили все продукты на стол и стали подсчитывать, надолго ли хватит. Получалось, дня два еще протянем. С центральной усадьбой связаться не удалось, полевой телефон молчал, наверное, провод где-то оборвался упавшим деревом.

– Полный отрыв от родины, – сказал Роман.

Снег перестал только под вечер. Но море не успокаивалось. Я пошел за водой и увидел на заснеженных камнях темную птичку с белой грудкой, она покачивала хвостом, оглядывалась – и вдруг ринулась прямо в воду и, растопырив крылья, окутавшись бисером воздушных пузырьков, пробежала в прозрачных струях около метра, вынырнула, уселась на другой камень, встряхнулась, посмотрела на меня и весело вжикнула. Вернувшись в домик, я рассказал об увиденном.

– Это оляпка, – сказал лесничий. – У нее сильная копчиковая железа.

Когда подошло время ужина, снова заспорили.

– Цирк, – пробормотал лесничий.

Валерка встал, взял со стола пакет с крупой, соль, ложку, шагнул к печке, на которой клокотал котелок, и сказал, что он варганит ужин на троих. Роман улыбался, наблюдая за движениями Валерки. Тот насыпал в котелок ячменной крупы, сразу сытно пахнуло. Вот, три пайки, говорил Валерка, деловито хмурясь.

– Не соскучишься, – усмехнулся лесничий.

И мы ели втроем кашу с кониной, а Роман – только свою долю конины и галеты.

– Чай я на тебя не буду заваривать, – сказал я, отламывая кусок плиточного чая и опуская его в чайник.

Роман кивнул с ухмылкой:

– Знаю, у вас и снега не допросишься.

– Хорошо, хоть тут не полярная станция, – проговорил лесничий. – Эх, был один человек, и тот ушел.

Может, такой вариант полярной станции и есть ад, подумал я. Ну, или его преддверие. Валерка точно заметил. А это еще было только начало нашего вынужденного затворничества. Но идущий против всех Роман был странен. Чего он добивался? Что хотел доказать? Я прихлебывал густой, пахучий, терпко-горелый напиток и поглядывал на него, курившего с меланхолической улыбкой. Он не стал заваривать себе чай, просто напился холодной воды.

По транзистору передавали новости, им предшествовало сообщение о времени на просторах страны: в Москве пятнадцать, в Красноярске восемнадцать, у нас двадцать, во Владивостоке полночь.

Да, у нас было двадцать, наша избушка стояла на самом пороге ночи, завывающей ветром и шумящей ледяными волнами. Гудела огненно печка, бронзовые отсветы бросала лампа. Но мы не чувствовали уюта, блаженства гренландского. Настроение было скверное, и хотелось поскорее отсюда убраться. Однако у Романа был твердый нрав. Он спокойно выдерживал давление нашей неприязни. У меня даже мелькнула мысль, что он тренирует волю, как Рахметов. А что же еще? Я не находил объяснения. В его упорстве было что-то абсурдное. Может, таким образом он завоевывал свою свободу? Я бы так не смог. А по сути, не устремлялся ли он туда же, за грань? И знал явно больше, чем я.

Хотя о какой грани идет речь?

Мои желания были неясны.

Я находился в плену химер. Воображал, что оказался здесь вдвоем с Кристиной.

Но до нее было так же далеко, как до тех мест, где сейчас стоял белый день.

Я думал о ленинградских улицах, по которым она с кем-то ходила. С кем? Хотел бы я это знать!

Мне ясно было, что рано или поздно я попаду в этот морской город. Я был уверен. Поеду туда учиться. Ведь и Кристина в конце концов вернется в университет. А я поступлю в мореходку. Решено. Да все равно куда. Лишь бы приехать в этот город.

Я потянулся за сигаретой, наклонился над лампой, закурил, косясь на моих соседей. Никто и предположить не мог, о чем я думаю. Хотя еще неизвестно, о чем думал каждый из них. О ком. Тот же Валерка. Да и Роман! В первую очередь он.

Я вспомнил, что и Аверьянов подступался к Кристине.

Может быть, в этом все дело, осенило меня. Потому все здесь и напряжено, как на международной арене. Я снова посмотрел на соседей: лохматого, хмурого лесничего с топорным лицом, смуглого, черноволосого Романа, на Валерку, почесывавшего греческий нос с вывернутыми ноздрями.

Все может быть.

И мне хотелось оказаться на месте солдата-тунгуса. Идти с котомкой в поселок, где тебя ждет Кристина.

С чемоданчиком, а не с котомкой.

Ну да.

И вряд ли Кристина тебя ждала бы, будь ты тунгусом.

Да и сейчас не ждет. С чего бы?

Утром лесничий не дал нам позавтракать. Потом, говорил он, потом, давайте за дело, пока море поутихло. И мы даже не стали разводить огонь, хотя к утру зимовье выстыло. Поеживаясь, вышли. Над Байкалом нависали тучи, всюду лежал снег, волны мерно набегали на берег. Что-то в этом есть каторжное, пробормотал Валерка. Мы столкнули лодку на воду, я взялся за весла, Валерка держал конец троса. Весла захлюпали. Волны все-таки пытались отогнать лодку от катера, но я налегал, Роман с лесничим наблюдали, и мы подошли к катеру, Валерка схватился за борт, подтянулся на сильных руках, перекинул одну ногу, другую и оказался на катере. Я работал веслами. Корпус катера гасил силу волн, но лодку качало, она билась о железный бок.

– Тут в трюме вода! – крикнул Валерка.

– Давай цепляй! – ответил лесничий.

Валерка вдел трос в отверстие на носу, как кольцо быку, и ловко соскочил в лодку. Мы причалили к берегу.

– Мертвого попугая там не было? – спросил Роман.

Лесничий заправил трос в тяжелую стрелу, напоминающую формой сердце, махнул Роману, и тот начал качать рычаг; трос перестал провисать, стрела тяжко завибрировала. Трос натягивался. Мы смотрели на катер, ждали, когда он сдвинется. Но катер стоял неколебимо в свинцовых водах. Дай я, сказал лесничий. Но Роман отрицательно мотнул головой, продолжая двигать рычагом вверх-вниз. Шестеренки скрипели, сцепляясь, наструнивая трос. «Ладно», – выдохнул Роман, уступая Аверьянову место за толстым, гладко вылизанным ветром, водой и солнцем топляком, и встал перед ним, глядя на катер. Лесничий качнул два-три раза, мне показалось, что посудина сдвинулась, дрогнула, но это был звук лопнувшего троса. За ним почти мгновенно последовал дикий крик. Я обернулся и увидел перекошенное белое лицо Романа с выпученными глазами. Он упал. Или уже лежал на камнях и снегу. Лесничий метнулся к нему из-за своего укрытия. Я сделал шаг к ним. Снег под Романом быстро напитывался кровью. Я медленно повернул голову и посмотрел на Валерку. Лицо его было таким же белым, как и у Романа. Все молчали. И Роман. Он лежал с закрытыми глазами. Что-то все это мне напомнило. «Это уже когда-то было, – подумал я с тоской. – Или будет». Лесничий выкрикнул, что это шок, и громадной ладонью хлестнул по щеке Романа. Лужа расползалась. В ней лежало ржавое сердце лебедки. Лесничий снова хлестнул по щеке Романа. На его лицо падал снег, он опять пошел. И волны летели на берег все свирепее. «Надо перевязывать», – сказал я. «Нечем», – сказал лесничий. «А в зимовье?» – «Нет там ничего тоже». И Валерка начал раздеваться. Мы ошарашенно смотрели на него. Он скинул телогрейку с медалями льда, стащил свитер, рубашку и принялся ее рвать. «Этого будет мало», – сказал лесничий, хватая лоскуты в клетку. Тогда и я последовал примеру Валерки. Снег обжигал кожу. Лесничий встал на колени перед Романом, взялся за сапог, бормоча, что и хорошо, что тот в отрубе. Сапог не так-то просто было снять. Тогда лесничий вынул охотничий тесак и разрезал сапог, отбросил голенище, разрезал и штанину, трико. Теперь можно было перевязывать голень. Она была раздроблена, в ране белели кусочки кости, кровь выбрызгивалась на снег, руки лесничего. Роман молчал. Лесничий обматывал голень. «В лодку?» – спросил я, торопливо одеваясь. Мне почему-то хотелось назвать его капитаном. Лесничий оглянулся на море. Волна была уже слишком высока, запенивались гребни. «Мы не отчалим», – сказал он. Но все-таки мы взяли Романа и перенесли в лодку, за нами тянулся кровавый след. Валерка кинулся в зимовье за вещами. Я – следом за ним. Мы быстро собрали спальники, запихнули их в мешки и рюкзаки и бегом вернулись к лодке. Меня бил озноб. Валерку тоже. Мы бросили вещи в лодку, один мешок подложили под голову Роману. «Давай!» Взялись за лодку и попытались вытолкнуть ее навстречу плотным ледяным валам. Не тут-то было! Лодку вышвырнуло назад, мы еле успели отскочить. «Еще раз!..» После пятой или седьмой попытки мы остановились. «Что будем делать?..» Роман лежал с закрытыми глазами, обратив лицо к снежному небу. Тряпки на его ноге были маслянисто-бурыми, кровь плавала в воде на дне лодки. Лесничий выругался по поводу связи, снега. Надо было срочно что-то предпринимать. Ветер гнал снег, волны, как будто кто-то срывал злобу на нашем бреге. Я чувствовал жуткую усталость. Даже не мог ни о чем помыслить, ни о чем. По-моему, лесничий пребывал в том же состоянии. И Валерка. Мы не знали, что делать. А от нас зависело все. Но мы отупело топтались, смотрели на море, на небо, как будто оттуда сейчас же могла появиться помощь.

…И вместо рокота моторов раздался утробный стон.

Мы тут же пришли в себя. Роман очнулся. Он дико вращал глазами, хватал ртом снежный воздух, хотел крикнуть – что-то выкрикнуть – и не мог.

– Я в поселок! – сказал я.

– Давай быстрее, – тут же понял лесничий, – пусть вызывают вертолет, пусть вызывают катер!.. Стой! И смотри провод, если увидишь обрыв – соедини.