Олег Ермаков – С той стороны дерева (страница 33)

Правда, неизвестно, смогли бы спасти ногу Роману, если бы вертолет сел. Я же видел, во что стрела превратила кость, это было крошево. Не знаю.

Роману ампутировали ногу по щиколотку.

Вольный стрелок, волк-странник по заповедным землям Союза остался инвалидом. Из Улан-Удэ он уехал домой на костылях. Где-то жила его мать. Я, честно говоря, боялся, что он приедет сюда. Вернется, как герой с фронта. И Кристина окружит его, как говорится, вниманием.

На его месте могли оказаться и мы с Валеркой. Или Аверьянов. Мы с Валеркой прикидывали, что стали бы делать в таком случае. Я вспомнил Ахава, одноногого капитана «Пекода». Да, лучше тогда жить на воде. Но сначала надо стать капитаном.

И на гору Бедного Света уже никогда не взойдешь.

А я хотел туда вернуться.

Мы с Валеркой снова стали бывать у Кристины. И Валерка перестал перетаскивать ящики и мешки на складе у Алины. Кристина с Любой сделали ремонт, побелили печку, поклеили обои; в ее комнате было просторно и чисто. На стене я увидел все тот же календарь со «Стогом сена около Живерни», 1976 год. До этого года, казалось бы, рукой подать, но даже события лета и осени представлялись давними, что уж говорить о семьдесят шестом, когда мы с Валеркой сидели в классе, таращились на англичанку. Теперь мы глядели на рыжую белокожую соседку с яркими глазами. «Куда вы все время ходите?» – спросил нас Прасолов. Мы ответили, что в клуб – играть в теннис. И сами снова пошли к соседке. «Но где вы играете в теннис?» – спросил лесничий уже поздно вечером, когда во всем поселке погас свет, и мы вернулись, начали укладываться. «В клубе», – сказал Валерка. «Да я там провел весь вечер», – ответил Прасолов. «У нас свой клуб», – пришел я на помощь Валерке. «А, понятно, по интересам, – сказал Прасолов, зевая. – Как у Петрова – шахматный. Правда, сейчас они с Генрихом решили организовать КП». – «Чего это?» – «Клуб преферанса». – «Картежный?» – «Ага». Я удивленно хмыкнул. Но Прасолов пояснил, что преферанс, или пулька, – игра, основанная на умении, а не на везении, в России былых времен в нее играли аристократы и помещики. «Так и ты?» – «Что?» – «Аристократ-помещик?» Лесничий засмеялся, приподнялся на кровати, загасил лампу. «Нет, они играют в гусарика, то есть вдвоем. Втроем нет игры. Вдвоем или вчетвером. Но четвертый никак не находится». Наши с Валеркой кровати стояли у одной стены, лесничего – у другой. Перед сном мы обычно переговаривались. Жалко, что нельзя было дымить – Прасолов не переносил табачного дыма. Вообще он больше был похож на попа, а не на лесничего, таежного жителя.

На Новый год все веселились в клубе. Общественная комиссия делила апельсины, колбасу и шоколадные конфеты, присланные директором, уехавшим в Москву в командировку. Конфеты полагались только семьям с детьми. А нам достаточно было сгущенки: бросали банку в котелок с водой и долго ее варили, пока сладкое молоко не превращалось в тянучку шоколадного цвета. Нам это казалось вкуснее любых конфет. И вообще разве в жратве праздник, сказал Валерка.

Клуб был украшен. Вокруг елки развернулась полемика. Рядом со входом рос кедр, и бывший геолог, а сейчас хлебопек Петров предлагал повесить гирлянды-фонарики на него – и всё. Рубить в заповеднике елку, а потом водить хороводы вокруг нее – это же смешно и нелепо. Ему возражали в основном женщины. По их мнению, Новый год без елки – это свадьба без фаты и криков «Горько!». Одну елку срубить можно. «Это ханжество! – заявила Петрову главный бухгалтер. – Ловят же рыбу удочками по весне в устьях речек. Хотя километровая акватория заповедная. Зачем же лукавить?» Петров отвечал, что рыба – это жизненная необходимость, потребность в фосфоре и т. д. А елка – развлечение. «Праздник – тоже необходимость и потребность», – парировала бухгалтер. И остальные женщины ее поддержали. Почему-то эта полемика никого не смешила, все спорили серьезно. За этим спором стояли как будто две силы, нет, скорее два взгляда на заповедник. Елка была лишь поводом. И хор женщин оказался сильнее.

Новый год был с большой и густой елкой, привезенной Андреем на тракторе; играл самодеятельный ансамбль, Генрих встал за «Ионику», доставленную для него специально из Нижнеангарска завклубом, расторопным Портновым, – и мы с Валеркой снова удивлялись странностям местной жизни: забубенный Портнов с руками лесоруба был завклубом, Генрих – пожарным, геолог Петров – пекарем.

Вел вечер Портнов в колпаке звездочета; был устроен аукцион, на котором продавали кирпич, завернутый в бумагу, шило в коробке, спички в пакете, будильник в мешке; Гришка виртуозно заклинал чулок, натянутый на руку, потом швырнул его в зал под восторженный визг женщин. Звездочет объявил танцы. Юрченков действительно играл хорошо, только его игру все и слышали, а гитары так, что-то едва дребезжали; правда, жирный Антонов сильно бил по барабану, его просили не усердствовать. Солировал длинный орнитолог Славников, отводя руку, как Магомаев, переступая нескладными ногами, – настоящий журавль.

Боря Аверьянов приглашал Кристину, стройную, в темных брюках, светлой блузке с желтым стеклянным трилистником на груди, и жена лесничего, пышная Альбина, пыхала густо подведенными черными глазами. Но и мне удалось потанцевать с Кристиной под пение Славникова. Валерка играл на гитаре и только смотрел на нас, но, кажется, ему нравилось, он тряс шевелюрой оранжевого цвета – специально под праздник выкрасился – и подпевал Славникову, притопывал ногой. Кристина смеялась: «Кто бы мог подумать, что здесь такие таланты!»

Под утро мы вышли с Кристиной на берег, спустились на лед, занесенный снегом, нашли чистое гигантское окно и принялись пускать осколки льда. Байкал высоко гудел. «Жалко, нет звезд», – сказала она. В поселке еще работала электростанция, горели окна. «Пойдем на кордон», – предложил я. Мне не хотелось ее отпускать. «Ну нет. У меня уже глаза слипаются». – «Хорошо, – ответил я, – тогда давай еще потанцуем». Она с улыбкой, томно посмотрела на меня. Я взял ее за руку, приобнял. И мы молча танцевали. «А под какую музыку ты танцевал?» – потом, когда мы уже двинулись обратно в поселок, спросила она. Я ответил, что под Джона Леннона, «Имейджн». Мой старший брат его фанат, я вырос на этих песнях. «А я люблю наших бардов, – сказала Кристина, – Клячкина, Дольского».

В поселке мы встретили Валерку.

– Где вы прячетесь?! – воскликнул он.

Мы ответили, что прогулялись немного по Байкалу.

– Я пашу, всех веселю, а потом меня бросают одного. Жизнь, как обычно, несправедлива… Куда пойдем?

– По-моему, уже пора расходиться, – сказала Кристина. – Ты не устал?

– Нет! – бодро ответил он.

И я его поддерживал.

– Ну, хорошо, пойдемте пить чай, – сказала Кристина.

– В Живерни?! – воскликнул я.

– Да, в Живерни, – ответила Кристина.

– О чем это вы? – спросил Валерка.

Когда мы вошли в кухню, свет погас. Кристина зажгла лампу.

– Так даже лучше, – сказал я.

– А я люблю много света, – откликнулась Кристина со вздохом. – Ох, значит, чай надо на печке кипятить.

Но мы с Валеркой быстро накололи мелких дров, запалили их в печке, сняли железный круг с плиты и поставили чайник.

– Я бы даже мог блинов напечь, – сказал Валерка. – Есть мука?

Кристина попыталась его отговорить, но я сказал, что это отличная идея, мы уже проголодались. И Кристине пришлось выставить банку с мукой, за маслом я сбегал к нам. Прасолов уже храпел. Бедолага! Кто же спит в новогоднюю ночь на Байкале. Впрочем, у него это уже был не первый раз, не первая ночь, а у нас – первая. Валерка заболтал муку с водой, нагрел сковородку, налил в нее подсолнечного масла и ложкой развел первый блин. Запахло вкусно. И Кристина тоже призналась, что голодна. Еще бы!

– И первый блин – не по пословице! – артистично выхватывая блин и кладя его на тарелку, воскликнул Валерка. – Ешьте сразу, – разрешил он, облизывая пальцы.

Кристина взглянула на меня и разорвала блин, половину себе, половину мне. Обжигаясь, мы быстро все съели.

– Ого! – крикнул Валерка, тряся оранжевой шевелюрой. – Скоростное истребление блинов начинается.

Запрыгала крышка на чайнике.

– Может, притащишь приемник? – сказал Валерка.

И я снова отправился в соседнюю квартиру, забрал приемник.

– Новый год лучше ощущается, – пояснил Валерка, – с музыкой.

Я гонял колесико, отыскивая музыку. Нарывался все на китайские радиостанции.

– Шухер, мы окружены! – воскликнул Валерка, размахивая гнутой алюминиевой вилкой.

– А у китайцев Новый год, кажется, в феврале начинается, – сказала Кристина.

– В Америке уже день в разгаре, – отозвался я, услышав прорвавшийся речитатив ведущей «Голоса Америки».

– И здесь глушат, – сказала Кристина. – Мы под колпаком.

– Но с блинами, – подхватил Валерка, сияя в отсветах лампы маслеными щеками и перекидывая на тарелку очередной блин.

На крыльце послышались шаги. Я приглушил приемник. Мы замерли. Кто-то постоял и снова спустился. Ушел.

– Верной дорогой идете, товарищ! – крикнул Валерка.

И мы засмеялись.

Чай настоялся, Кристина разливала его по кружкам. Блины ели, макая в сливочное масло. По радиоприемнику передавали вокально-инструментальных поляков.

И мы сидели до рассвета; уходя к себе, оглянулись: гольцы Баргузинского хребта розовели, наливались кровью. Было очень холодно. Мороз к утру усилился. Кристина задохнулась и захлопнула дверь. А мы еще стояли, смотрели, как время движется, время в густых чистых красках, какие и не снились Моне.