Олег Ермаков – Предчувствие сказки (страница 8)
Созвездие Кольки Рака взошло над Барщевщиной, а также Тычинино, Знаменкой и Флёновым. Во Флёново-то они в школу бегают осенью-весной на своих двоих, а зимой на лыжах, за семь кэмэ.
Колька пригнулся к самой гриве Андромеды, услышав прямо над головой хлопанье. Глянул – лесной голубь сорвался с ели, полетел.
– Вот зараза!
Колька быстро оглянулся, как будто кто его здесь мог увидеть и поднять на смех, раструбить потом всем.
И ведь таился сизарь, от крику не слетел, выжидал чего-то.
Андромеда остановилась, выжидая, не повернет ли наездник, но тот поддал пятками.
– Давай, давай, вперед.
И она двинулась по воде среди берез, кленов, елей. Вот бы здесь плыть на лодочке, размечтался Колька с восхищением, прям по лесу. Хотя Наташка и бубнит, что нету тут лесов, а вот же, что ж это такое, не лес, что ли? Самый настоящий.
Конечно, интересно бы забраться в тот летописный, как она говорит, лес… как его? Оче… Оча… Очаковский, что ли? – в смятении подумал Колька. И тут же отмахнулся от ошибки. Да ну! Это с откудова-то нанесло: времен Очаковских и покоренья Крыма. Это про юг.
И тут он вспомнил: око! Оковский!
А Очаковские времена? Это, это… Очаков, город такой. А он от очей? Да шут его знает. Хохляцкий вроде, а когда-то – чей? Верно, турецкой. Турецкий. Раз «покоренье Крыма». Турков город. Или турок? Как правильно, Афанасий Самойлович?
Лезет всякое в голову. Колька наклонился, зачерпнул горсть воды и полил на стриженую голову.
В лесу пахло прелью, водорослями. Речной лес.
Впереди громоздилось чего-то… Колька пригнулся, всматриваясь.
Ровно башка какая…
А он как есть – Руслан!
Только та башка посреди степи лежала, а эта – в лесу Оковском, ладно, тут не самый лес, а окраина, опушка барщевская, поправился он, словно оправдываясь перед беспощадной Наташкой-лесничихой. Ну, то бишь – кикиморой. А и впрямь чтой-то такое в ней есть: глазья огроменные, да еще очки как нацепит круглые, в железе, шея длинная, на висках голубые жилки трепетают… или как? Трепыхают. Трепыхаются. Волосья висят. Ей не до модных причесов, надо «Ученiе о лѣсѣ» зубрить.
На Руслана голова дула-дула, гнала-гнала ветер. Дурная, ведь Руслан, победив, потом брата ее, то есть головы той, Черномора одолел и чары упразднил, так что голова спокойно смогла помереть, а не лежать в степи и зырить по сторонам. А Черномор голове братцем был. И он злодейски обманул брательника, снес ему эту башку, поставил охранять меч-кладенец.
Меча-кладенца при Кольке не было, а был привязан сзади к седлу немецкий штык-нож.
Немцы, они, без спору, злобные черти, но вещи умеют делать. Что штык-нож этот, тяжелый, вострый, зараза, 366932 выбито на металлическом верхнем ограничителе рукоятки. Что бинокль: на правом окуляре орел ихний со свастикой, номер 5024, а на левом – надпись «Carl Zeiss», магний с алюминием, потому и не тяжелый.
Колька подъехал к пушкинской голове. И увидел, еще не понимая, что она вся шевелится, будто волосы у нее – живые крошечные змейки, так что и у самого волосы, если б их не остригла мамка, зашевелились бы, но уже сообразил – муравейник.
И ему вдруг подумалось про Пушкина. А может, он когда-то и видел такой муравейник? И ему в голову пришло про голову витязя в степи?
Он понаблюдал за муравьями. Наверное, муравейник на бугре, но все равно наполовину затоплен. А скорее всего, и весь был под водой. Как же они выдюжили?
Андромеда фыркнула внезапно прямо в муравейник, и вверх крошки, кусочки всякие взлетели, с ними и муравьи.
Колька заставил ее обойти муравейник слева.
Где ж та нетель Ночка? Может, уже превратившаяся в корову?
Он хотел снова крикнуть, но передумал, увидел наклоненное дерево. В воду ему по-прежнему лезть было не с руки, не с ноги, хм, портки после погружения еще были сыроваты, но на солнце согрелись и наполовину высохли. Он направил лошадь к этому дереву. То была береза. Прямо подставка такая, будто специально ее так расти заставили… заставили силы какие-то… Какие-какие – природные. Больше ни в какие силы Колька не верил, потому как они напрочь отсутствовали. А если б присутствовали, то фельдфебель Вайнцирль… то он… то чтоб с ним сталося? Вот как только замахнулся стегалом, так бы и… Колька ничего не придумал, а просто рубанул в воздухе рукой и смачно выругался.
Подошва ноги нащупала кору березы, та была тепла, приятна. Приноровившись, встал, перекинул через седло и другую ногу, мигом представив себя Никитой Ланиным, вернувшимся без ноги, под Кёнигсбергом осколком мины оторвало. До войны он засматривался на Наташку, хоть та еще соплячкой была. А как пришел, стал чураться. Да она, лесоводка будущая, сама к нему пошла. И замуж собралась. Но тут ее «Ученiе о лѣсѣ» включилось, да еще мамка погрозила всеми карами, если поступать не поедет на лесовода. Так Наташка кикимора всем уши прожужжала этим учением, что никто и представить не мог, что она станет, ну бухгалтером, к примеру, или… или льноводом, кем там еще. Да ей только семнадцать стукнуло. Никите тоже было семнадцать в сорок третьем, но он годик накинул и отправился наконец бить ганса.
Никита молодец, не сдался, на костыле и с тростью в другой руке ловко научился шкандыбать. Сел за баранку полуторки. А кому еще? Мужского народу раз-два и обчелся.
Вот же сказалось-подумалось! Тьфу, черт, вознегодовал на себя Колька, стоя на березе и далеко журча с нее. Что ж, Никита – не мужской народ? Не хрен же ему оторвало. Он все делает: колоть дрова – колет, косить траву – косит, пить водку – пьет. А за такие слова-помыслы и в глаз засветит, кулак у него крепыш.
Колька отряхнул свой уд, мгновенье разглядывал его, будто видел впервые и спрятал, подтянул портки, влез на Андромеду, поехал дальше, раздумывая, а как бы он управлялся без ноги, куда направил бы свои усилия?
А куда они у него сейчас направлены?
Эх, жаль, «Любительские» пропали. Закурить бы. Оно, мысли ходчее, как говаривал дед Ехим, оправдывая свой проступок нарушения зарока.
Ну… куда… куда. Туда.
И он прыснул, вдруг подумав… представив… Разыгралось воображение. Что на той березе русалка сидит. С голыми титьками. А дальше чего?.. Ну, там, хвост. И – чего? Где?
В созвездии Рыб, – вдруг пришелся ответ сам собой, и Колька заржал так, что Андромеда передернула всей своей туманной теплой кожей, наструнила уши, скосила глаза назад.
Да, мужиков поизвели, как тот Оча… Оковский?
А красиво звучит, согласился он. Лес летописный. С Оком где-то. А… не Ока там протекает?.. Да не, Наташка говорит, три великие: Днепр, Волга и Двина. То есть это что означает? Колька приосанился даже, произнеся мысленно эту фразу: звучало отлично, шибко грамотно. Колька состроил важную мину и проговорил: «Итак, товарищи, это что же все означает?»
Или лучше – господа? Ну дореволюционный если профессор, этот Наташкин леший Морозов со своим учением. Колька откашлялся, высморкался и снова сказал: «Итак, господа…»
Тут же он смолк. Впереди или сбоку, короче, что-то там заплюхало. Колька всматривался. Плюхало! Кто-то топал тоже по залитому лесу. Вдруг остановился. Где-то за елками. Выжидал. И Колька натянул поводья, заставив Андромеду встать. Ему тут же представился тоже какой-то верховой. Так они и
Кто ж это такой был?
Кабан? Лосяра? А может, медведь?
Лоси иногда забегали сюда, кабаны бывали, хорьки, – те в курятники лазали, курей давили, ястреба цыплят уносили, зайцы яблони прибегали обгрызать на хутор Петкевича, а медведей никто никогда не видал.
Да, а если нетель к Петкевичу и забрела? Он же ни в жизнь не отдаст сам. Неспроста его кличут Кралём. Да, правда, это не от «красть», а от «короля», да все одно слышится воровство. Старик этот древний, то ли поляк, то ли белорус. Умудрился и при колхозной власти, и при гансовой на своем хуторе выжить, как есть один. Ну, с внучкой. Чем жив? Пчел разводит; а еще у него способности