Олег Ермаков – Предчувствие сказки (страница 10)

А можно было бы и наколку вообще такую сделать: ни в бане не пропадет, ни под дождем, ни под солнцем. Только цвет диковинный у таких часов был бы – синий. Ну, может, заморские какие часы, из… из Австралии, допустим. Хотя как-то сомнительно. Там, небось, только пиро́ги мастерят и бумеранги, в набедренных повязках похаживают и в перьях с ожерельями из зубов крокодила.

Правда, то было до недавнего времени. Исай Танкист еще до разлива, по морозцу и снегу прогазовал через деревню на мотоцикле, настоящем, не нарисованном. Деревенские глазам не верили. Но скоро уже и марку все знали: ИЖ-350, копия немецкого ДКВ конструктора Вебера. И марку часов знали: «Кировские», пятнадцать камней. Что? Как? Откуда?

Уже и ответ явился: продал дом, корову. Корову эту его меньшой брат Ванечка из телки вырастил, бегал всюду за ней, траву косил, водил ее по лужкам. А в хате жила мамка с тем Ванечкой и еще слабоумным Данькой. И сам же там обитал. И что? Да ничего. Продал, и все. Сам переехал – на мотоцикле – к ВарДмитре, чего никто не ожидал. От ВарДмитры. Такая мудрая и грозная – ну как Екатерина-царица, и в мамки почти ему годится. А вот. А его мамка с Ванечкой и Данькой ушла в Знаменку к дочке Зинке, фельдшерицей только-только начавшей работать в медицинском пункте, ей там комнату выделили. Туда все и заселились. А Исай Танкист гоняет по деревне, тарахтит, дым столбом из папиросы, ну не то, что столбом, а так – летит. И вместо мотоциклетной каски у него шлем танкиста. И теперь он личный шофер ВарДмитры, чуть что куда надо, он ее и мчит. Только никак каску не приобретет для председательской головки, а его танкистский шлем она, видно, отказывается напяливать. И зря. Такой шлем каждый хотел бы. С завистью глядели, как летает Танкист на мотоцикле в шлеме своем, с погорелым лицом.

У Исая лицо немного поплавилось, как он в танке горел. Он это и называл главной причиной, почему его поперли с Германии, мол, чтобы общественность не пугать. Но бабы прознали истинное положение дел, – вот как? Видно, сам с хмелька какой подружке и проболтался. Закадрился с какой-то немкой. Но оно, может, и не так. А как обычно: шнапсу подпил и давай кого метелить, кулак-то у него как снаряд. И нос здоровенный, крепкий такой картофель.

В общем, кто его знает, все тут такое, словом, – старинная история, понимаешь, почти сказка.

Так вот Колька, как и другие, взрослые и юные, сверялся по солнцу. Но тут все же возможны были промахи, особенно в полдень, когда солнце светит и светит с одуревающей силой, и мозговое вещество начинает плавиться.

– Тебя как звать? – вместо ответа спросил Колька.

– Меня?.. Игорь. А чего?

– Игорь, так, значит, ты с малыми от реки тянешь? – продолжал Колька.

– Ну с реки, – подтвердил тот.

– Оттеля? – сказал Колька и махнул рукой в сторону от солнца.

– Это… Да.

– Не-э-т, – вдруг подал писклявый голос востроносенький. – Вона, где река.

И он указал на далекий лесистый холм.

– А ты помнишь? – с угрозой спросил старшой Игорь.

– Помню! – выпалил тот.

– Ага, – отозвался Колька. – И там моей нетели нема?

– Не видели, – буркнул Игорь. – Может, потонула.

– Коровы умеют плавать, – снова пропищал востроносенький.

– Ты видал?

– Видал! Как чрез Лостню стадо сигало.

Старшой отмахнулся.

– Ай, Лостня! Переплюнуть можно.

– Это где ж такая речка? – поинтересовался Колька.

– Да-а… Там. – Игорь мотнул головой в сторону.

– На верхотуре, – вдруг подал голос и третий, что был в кепке, сдвинутой козырьком к уху.

Колька воззрился на него.

– А тебя как звать?

Кепка помолчала и внезапно задала встречный вопрос:

– А тебя?

Колька распрямил плечи.

– Николаем.

– Ну а я Гавриил буду, – сказал тот в кепке.

И старшой не выдержал и рассмеялся. А второй, востроносенький, с удивлением произнес:

– Гаврик?..

– Так, выходит, вы с реки – с Высокого? Иль с Цыгановки? Маркатушина? С Колодни? – допытывался Колька.

– Не-а, не-а, не-а, – как заведенный отвечал Игорь. – Мы сами по себе.

– Это чего, как? – опешил Колька.

– А так.

– Погоди… так это… Беспризорники, что ли?

Игорь передернул обгорелыми облупленными плечами и ответил с легким возмущением:

– Чего?! У нас мамка.

– И папка! – выпалил востроносенький и осекся.

– Был… – хмуро подтвердил Игорь.

– Погиб? – догадался Колька.

Игорь молча кивнул.

– Мой тоже. Пулеметчик Петеч… Петр Ефимович. Под Вязьмой. – Он помолчал. – А ваш где?

Игорь развел руками.

– Пропащий без вести? – понял Колька, мгновенье мешкая, говорить ли, и сказал: – Так и мой то же самое.

Снова замолчали.

– Ладно, – проговорил Колька. – Пора мне. А то тары-бары развел тут. У меня задачка. Надо исполнять… Да, а рыбы-то много взяли?

И он тронул поводья, подъехал к ним ближе, глянул в лодку. Там на дне серебрилась мелочь: плотвицы, окушки, красноперки.

– Э-э, не густо, – определил он. – Ну! Все! Бывайте, Игорь, Гаврик… Гавриил! И…

– Васёк он, – назвал востроносенького Игорь.

– …и Васёк! Бывайте!

И с этими словами наддал пятками по теплым бокам Андромеды и поехал в противоположную от реки сторону. Раз мальцы сказали, что не видели, нечего там и искать.

Ехал и слышал за спиной какой-то спор в лодке. О чем это они вдруг? Чего разгорячились? Но Андромеда шибко шла, вода бурлила у самой ее груди, по колено Кольке, и разобрать слов нельзя было. Да и что ему эти спорщики? Ну поболтали чуток, да и ладно.

Колька насвистывал «Утомленное солнце».

Всегда это обстоятельство, бумага с извещением… была каким-то порогом, о который Колька спотыкался. Там говорилось: «Извещение. Ваш муж, рядовой Петр Ефимович Скоморохов такого-то года рождения, уроженец деревни, – и зачеркнуто вот это: – в бою за Социалистическую Родину, верный воинской присяге, проявив геройство и мужество, был, – а дальше не зачеркнуто: – находясь на фронте пропал б/вести в месяце таком-то и такого-то года».

Ну как же так? Как он мог сгинуть на фронте не в бою? И не проявив – пусть не геройство, – мужество? Колька слышал рассказы о беглецах с фронта… дезертирах. Хлоркой какой-то разит от словечка. Дезертир. Это абсолютно, да, абсолютно не имеет касательства до бати. Никакого. Сын Георгиевского пехотинца Ефима Скоморохова по природным данным и всем показателям, характеристикам не мог стать дезертиром. У него напрочь отсутствовало это самое дезертирство. В нем ни капли не было ничего двурушного, трусливого. Он был ясен. Вот Катька с Флёнова окрестила Кольку Солнышком, а таким и был его батька. Ясным, улыбчивым. Чистым.

Нет, этот вариант даже не рассматривается. Все. Баста. Точка.

А вот исчезновение… Ну, то есть как? Не мог же он испариться? Не капелька воды.

Итак, тут имеются такие возможности.

Первая – прямое попадание снаряда, мины с миномета, взрыв мины под сапогами, снова прямое попадание гранаты, авиабомбы. Еще фашист мог из огнемета испепелить. Да, фаустпатрон еще. Ну это та же граната.

И всё.