Олег Ермаков – Предчувствие сказки (страница 12)
Когда сокол почти растворился, Колька обернулся к кустам и травам, пошарил там и сям, но Жаворонка не увидал. Еще бы. После такого боя надо в себя прийти.
Но как все устроено, думал он, усевшись на теплую землю и развязав рубаху, бережно взяв краюху, а прежде ссыпав крошки в ладонь и разом отправив их в рот; откусывал хлеб, хрустел едкой луковицей, жалея, что соли не прихватил.
…Как все устроено, ага. Соколы-ястребы, жаворонки-соловушки. То ж и у людей. Только жаворонок у нас вдруг и обернется сам соколом.
Борьба. До хруста. За что?
Да-а, и живущим маловата эта земелька. Все дай больше. Нет, Фанасий с Тёзкой еще как правы. Надоть осваивать-покорять космос. Правда, Наташка все свою волынку тянет: обустраиваться надо, леса разводить, Оковский лес возрождать, пустыни обводнять, Сахару, Гоби, эту… Такла-Макану. Да и поближе, мол, Каракумы в Узбекистане-Туркмении и пустоши под носом преобразовывать.
Колька перестал есть и вслух произнес это слово:
– Пре-об-ра-зо-вы-вать.
Да ну, рой каналы, перезапускай реки, пыль да копоть. Другое дело – на старт, внимание, один, два… девять… пуск! И погнал на таком дирижабле… ну снаряде катюши, только большом и не для взрыва, чай, не япошка-самосожженец, на ракете, короче. Игнатий Звездочет рассказывал, что Циолковский уже ее разработал, ракету, прочертил. Осталось только построить и запустить. И – вперед, на завоевание новых планет с лесами и полями. Вот тебе, Наташка, и Оковский твой лес. Может, существует такая планета, лесистая, лесная, один только лес и произрастает: дуб, ясень, береза, сосна, ель, – и никаких осин там, никакого хмызника всяко-разного. Да, думал, воодушевляясь, Колька, надо же мыслить ши́роко, по-коммунистически. Что нам какой-то лес с истоками Волги, Двины. Даешь Лес всех лесов и всех рек, имеющихся в наличии в космическом масштабе.
Колька осекся в своих рассуждениях. То есть как? На одной-то планете такой лесище не поместится. А как же он может там существовать? В каком таком виде? На чем? Только один лес, одни деревья? Да на чем-то они обязаны произрастать? Ну не как в сказке же! Да и в сказках такого нету, чтобы деревья так парили, как птицы. Там все стоит на земле. Хотя царевичи и летают на Сером Волке и на Сивке-Бурке. Но приземляются опять же на землю. Как вот и я… приземлился тута. Здесь, на данном месте. Кольку разморило, и он, сунув руки под затылок, лежал и задремывал. Съеденный лук, правда, горчил во рту, подпекал чуток. А смочить горло и нечем было… Хотя – вон сколько воды кругом. Но попробуй испей… продрищешься… или козленком станешь.
Приснилась ему Наташка в очках и с указкой – чистая училка. Ты чего, говорит, дрыхнешь?! А чего такого? Это он ей. А того, она ему, смотри. И начинает указкой чего-то вычерчивать по земле. Какую-то схему. Колька смотрит, смотрит, ничего не разберет. И Наташка уже злючая, белки глазьев так и сверкают. Колька еще шибче смотрит. И вдруг видит, что рисует она деревья. И даже просто одно дерево, а потом и говорит, что по нему Кольке предстоит – «Тебе предстоит!» – взбираться. Вот потеха. По нарисованному-то? Да что он… да что она… да за кого она его принимает? «А за того», – слышится прокуренный голос. Колька смотрит: тот мужик сидит и снова курит, тот, который к батьке однажды приходил да и сболтнул кличку. Тут уже Кольку в жар бросило. Страшно сделалось не на шутку. Мигом все обернулось настоящим деревом. А под ним рак с клешнями, горячечными бусинами глаз – как жемчужины в бусах Наташки, что ей задарил Никита, и ему, этому неповоротливому созданию с жемчугами, и предстояло по дереву взбираться. Вот он ими и вращал вне себя от страха. Так-то у них глаза индейские, не разберешь, чего на уме, плавают, ползают, добычу высматривают – вот чего на уме.
Колька враз очнулся, как будто его ледяной водой обдало:
– Фуй!
Сел, глядит очумело. Чего это? В каком таком он месте? На… какой планете в космических пространствах?
Озирается. Солнце, небо, кусты, береза. Лошадь туманной окраски бродит, выщипывает средь жухлой прошлогодней травы свеженькую, зелененькую. Андромеда!
Колька точно уже проснулся. В глотке – сушь, как в тех Каракумах. Вот какую сушь-то и надо обводнить срочно-срочно. Ну что делать, а?
Он побрел вниз, к воде. Постоял перед водой, наклонился, потрогал. Теплая, зараза. И какие-то черненькие жучки водяные снуют туда-сюда. Ох, едрит-тить. Ну и чего? Снова наклонился, зачерпнул, поднес ко рту, помедлил и не стал пить, ополоснул лицо. Потом быстро скинул портки, да и пошел в воду, пошел-пошел и поплыл, окунулся с головой, унимая пожар обгорелых плеч и хоть так напитываясь водой. Ага, пущай… пускай… пусть через кожу проникает в организм.
Вылез на склон, чувствуя себя освеженным, поновевшим. Посмотрел на солнце, прикидывая, сколько оно показывает времени? Да кто его разберет. Ну… вроде… того… Обеденную точку оно точно перевалило. А с ним и я на Андро. Вмиг ему представилось, как он верхом на Андромеде переваливает эту обеденную точку где-то в небесах вослед за солнцем. Тогда… тогда на наших золотых – дело к вечеру.
Колька хохотнул. Часы: чайка, заяц, пацаны в лодке, обед, сокол гонится за жаворонком, дело к вечеру. И это все изобразить на циферблате. И подарить такие часы Исаю Танкисту. Махнуться с ним на его «Кировские» с пятнадцатью камнями.
Колька натянул рубаху. Ткань, касаясь обгоревших плеч, заставляла его слегка морщиться. И Кольке представилось лицо отца, носившего эту рубашку. Потом лицо деда Ехима с
– Андро-о!
Лошадь подняла голову и повернула блестевшую на солнце шею. Глаза ее были темны и, как обычно, задумчивы. Вот о чем она помышляет, а? Видит стриженого паренька, босого, в белой рубахе и портках, с биноклем… Стоп! Ё-моё! А где бинокль? Колька спохватился и заспешил назад. Бинокль лежал на том месте, где он прикорнул давеча.
Хм, давеча. Да-веча. До веча? До общего собрания?
Ох, несдобровать ему на собрании-то. Где ты шлялся?! Напустятся на него. Где нетель? Или уже корова с теленком? Вынь да положь, предоставь… или представь общему колхозному собранию.
По-ложь. Ложь какая-то. Да, ложь какая-то в ваших речах, товарищи! У нас потоп случился. Натурально, как у церковников в ихней истории, которая вовсе и не история, не наука. А – старинная, понимаешь,
Такую речь кто-то произнесет на будущем собрании… Голосом деда Ехима.
Но пока, чтобы не погибнуть от засухи до общего собрания, хотя уж лучше бы и погибнуть, – надо напиться. И вот как. Он вынул из-под седла штык-нож в ножнах и быстро пошел к березе. Да, листья на ней уже зеленели клейко, блестели, как глазья девчонок. И некоторых баб, ну не пожилых, там, всяких сорокалетних, а молодух.
– Белую березу залома-а-ти, – пропел гнусаво Колька, приблизившись к ней и сразу сделал надрез, примерился и приник губами.
Ранка березы медленно засочилась. Колька сморщился, но не отрывался. Да знал он, что сок после роспуска листвы уже гадость, мутный, горький, быстро забродит. Ну и пусть бродит в брюхе. А что же ему делать?
Вот бы увидала его Наташка. Точно крикнула бы: «Фашист!» Дура набитая, лесоводка. Какой же русский фашист? А у нее так, чуть что не по ней, не по ее посадочкам-листочкам, так и сразу: «фашист, эсэсовец, эсэсовка». То немцы. Ну, там, еще румынцы. А был один испанец. Худой, длинношеий, глазастый Мигель, нос – как у Фанасия, шнобелище, только у Фанасия как брюква, а у этого вороний клюв.
Колька уже ехал по холму на Андромеде, оглядывая дали. Напиться березового сока он толком не напился. Даже и хуже стало, горькота сводила скулы
Да, дед Ехим спас бы его от порицаний и позора. А так – кто удружит? Никто. И потому – держи бучку, внучек, ищи нетель Ночку!
Колька встряхнул головой. Ну скупнулся уже, а все как будто спит. Речи всякие мерещатся.
Да где же эта нетель или корова Ночка?
Вот найти бы. Глядишь, грамоту вручат. Сама ВарДмитра. На общем собрании. Может, и в газету напишет Наташка. Она в районке уже два раза выступала, один раз с предложением возрождать Оковский летописный лес по Днепру, высаживать саженцы ценных пород, дуба, сосны, – как лес поднимется, пойдет в дело, на строительство коммунизма. Другой раз написала про тетку Варю, как она хорошо поет песни, развивает культуру. Только, правда, подоврала: тетка Варя никаких революционных песен и не