Олег Ермаков – Предчувствие сказки (страница 11)
Кольке даже показалось, что он услышал тот взрыв роковой.
И увидел воронку.
А они пишут:
Посмотрел бы я, как вы, военкомы хреновы, извещатели-писари, проявили бы геройство и мужество, когда б ганс ударил прямиком с фауста.
Колька задумался. Что-то его обеспокоило в этом названии, он не мог определить, что именно. Так и не уразумел.
…Или завыло б в верхотуре. Ага, посмотрел бы на писаря.
Колька слышал, как воют бомбы, что скидывали летчики вермахта где-то в районе Бубнова, там была оборона наших первым летом. Так это не близко. А казалось, весь мир вошел в штопор и несется с дурной силой, скоростью. А когда прямо над тобой?
Колька даже задрал голову, сидя на Андромеде. Вверху плыло лишь одно легкое облачко, казавшееся перламутровым, жемчужным. Он засмотрелся, позабыв свои мысли.
И поймал новую мысль – о Федорове, ну том мудреце, которого так превозносит Фанасий.
Мысль была о мертвецах.
Этот Федоров чего про космос все толковал? Зачем человеку, человечеству в целом, космические просторы? Иные планеты?
Это Фанасий вопрошал, потрясая одной рукой, взмахивая ею, и, казалось, что и другой – отсутствовавшей правой. Вопрошал, вылупляя и без того навыкате голубые глаза, так что они бы и выкатились, да шнобель не давал, громоздился орлино.
И сам же отвечал: для расселения.
Как будто земли мало. Вон ее сколько… Колька едет-едет и никак не доедет. Может и ночь ехать, и другой день, и целый год. Лариса Борисовна, второй учитель, а всего их и было два, которая ведет историю, географию, математику, говорит, что с Питера до Москвы ехать было на почтовых лошадях почти две недели. А из Питера в Илимский острог в Сибири, куда сослала Екатерина, заменив тем смертную казнь, Радищев ехал четыреста восемьдесят дней. Полтора года, чтобы одолеть почти семь тысяч верст. А это только – ну половина Сибири, наверное. Ну пусть чуть побольше. Илимск где-то возле Байкала.
Но Федорову Сибири было мало. Байкала мало. Дальнего Востока мало. Он хотел расселить там мертвецов. Оживленных мертвецов. Всех, которые когда-нибудь да жили здесь. Вот вошло ему это в мозг, пропахало извилины какие-то новые в сером веществе, и всё. Воскресенье устроить. Не день, а восстановление трупов. То есть воскре-шение. Колька никак не мог понять, в чем разница между воскресеньем и воскрешением. Фанасий жевал-толковал, а без толку. Или бестолку? Русский язык как сибирские дебри, острог какой-то, и нас заперли в нем, сиди, разбирайся. Правильно, неправильно – ведь все это, все правила, кто-то выдумал. Мог выдумать так, а мог этак.
А ты заучивай, талдычь, получай двойки.
Да, Сибири им будет мало. И Дальнего Востока. И всей планеты. Во, сколько мертвецов произвела жизнь. Фанасий говорит, миллиарды мертвецов. Как звезд. И их все требуется воск… в общем, оживить. К Фанасию было прицепились, стали выявлять, зачем он церковными идеями агитирует детей? А он на то отвечал, что нет, тут большая разница. Церковники уповают на своего боженьку, мол, он, как врач всех и вылечит от смерти в назначенный час. Но мы-то воспитаны по-другому, наша истина такая: нельзя ждать милостыни от природы, взять всё – первостепенная задача пролетариата и передового крестьянства. И Федоров, хотя в другом во всем ошибался, но в этом, а еще в вопросе выравнивания города и деревни, стоял крепко: самим и надо, засучив рукава, оживлять всех предков. А для этого требуется выход в космос, а значит, научный прогресс. Знания. Он и сам знания распространял, был библиотекарем. Подвергал беспощадной критике буржуазный Запад. Так в боженьку же веровал? Это было его заблуждение. Но, к примеру, Циолковский не обратил на это внимания, ему это обстоятельство не помешало позаимствовать главное в учении библиотекаря: призыв к покорению и освоению космических пространств. Нельзя с водой выплескивать ребеночка. Вера в боженьку – водица и есть, а ребенок – космос и предки.
От Фанасия пока отстали. Все ж таки башковит и длань утерял за Родину и Сталина. Учителей и так нема. Но рекомендовали не запугивать детей миллиардами мертвецов. Космос можно покорять и так, ради знаний и возможных полезных веществ и вообще в целях распространения коммунизма.
Фанасий сразу и подхватил: да, космос должен стать коммунистическим, и нам необходимо в этом обогнать Америку и капиталистический мир в целом.
Это понравилось.
Но вдруг там уже все заселено? Живыми, а не мертвыми? Никто ж еще туда не летал. Есть там жизнь, нет там жизни – кто знает? Самолеты только в нашем небе курсируют.
Глядишь, еще воевать придется с жителями… Туманности Андромеды.
Колька посмотрел на уши и гриву своей лошади, протянул руку и погладил ее по теплой коже, даже почти горячей от солнца небесного да еще и отраженного водяного.
За установление советской власти.
А если там у них свой Владимир Ильич Ленин имелся? Где-нибудь на Марсе в мавзолее тоже лежит. В столице марсианской. Называется столица как-нибудь так: Марсква. Что-то лягушачье. А в «Москве» этого нет.
Или там городов вообще нету? Одни деревни высокоразвитые, про которые тоже поучал Федоров. И марсизм-федоризм торжествует.
Может, туда сам Федоров и улетел. Смог самооживиться. Да и приступил к захвату космоса, начал подготовку к нашествию мертвяков.
Колька невольно посмотрел в небеса.
Эх, тезка, прислал бы сообщение, где мне искать нашу нетель Ночку, едрит-тить, как ругался дедушка Ехим.
А то под этим солнцем и сделаешься новым кандидатом на оживление. И жрать уже охота.
Колька заоглядывался. Лучше бы сойти на сушу с этого корабля космического. Размяться. Поссать снова. И подкрепиться.
И он направил Андромеду к ближайшему склону холма, заросшего кустами. Да и правильно: что по низинам блуждать? Может, нетель на другой стороне холма, как на обратной стороне Луны.
Андромеда с трудом взбиралась по осклизлой земле.
– Давай, давай, Андро, – подбадривал Колька, – опа, опа!
Наверху холма он соскочил, блаженно сощурился, почувствовав стопами горячую жухлую прошлогоднюю траву. В это время неподалеку зажурчал жаворонок. Колька посмотрел на него, взвившегося в небеса. Вот он достиг предельной точки, затрепетал там в вышине, радостно журча и ринулся камнем вниз. В настоящий штопор сорвался! Ух ты! У Кольки аж дыхание перехватило, будто это он сам и ринулся-низринулся – головой стриженой вниз, полной всяких размышлений о космосе, хлебе, Катьке, нетели, батьке и Сибири с Илимским острогом. И когда до земли уже оставались какие-то сантиметры, жаворонок плавно вырулил и приземлился. Вот это ас! Фигуры высшего пилотажа так и выписывает! Птичий Кожедуб, Покрышкин, Лавриненков… земеля. И – Скоморохов! Тоже Николай, а то как же. Ас всем асам ас. За один бой сшибал до трех немецких летунов. И когда поднимался в небо, фашисты всех своих об этом оповещали как о серьезной угрозе, мол, собирается гроза, гром с молнией! Скоморохоф. Может, даже так: фон Скоморохофф. О нем писали газеты, радио заговорило. И ведь счастливчик-то: ни разу не горел, ни одной царапины. Вот те и Скоморох, говаривал дед Ехим. А у Скоморохова такой позывной и был. Может, ты, Колюня, тоже в летчики пойдешь?
Да что летчик… Вот забраться бы в космос.
Имеются сведения, что на других планетах, на Луне нет земного притяжения… Ну да, откуда ему быть, если Земля далеко? Короче, нет того планетного притяжения, точнее, оно есть, но не такое сильное, и потому инопланетные те жители прыгают, как здоровенные такие кузнечики, – метров на пять. А может, на десять. И вверх тоже. Метров на… Колька прикинул, глядя вверх. Ну, метров на… Да вон береза стоит, на ее высоту бы взлетать – и ого.
Колька представил, как он подпрыгнул бы и постоял на ее макушке.
А жаворонок, будто в насмешку, снова пошел набирать высоту. Уже здесь и сейчас. Взлетел дугой высоко, аж шею у Кольки заломило, – метров на… на… тридцать… нет, пятьдесят… нет, еще выше… И Колька совсем потерял его из виду. Протер глаза. Да где ж он? А сверху уже полилась трель – и тоже как будто насмешливая. Колька вспомнил о бинокле, схватился за него и принялся шарить окулярами в небе. Но жаворонка и не увидел.
…И тут ринулось что-то в небе, справа, тень. По окулярам как будто крылом махнуло. Колька даже оторвался от них и так посмотрел. И увидел крупную птицу в пестринах, со скоростью снаряда она мчалась, сложив крыла, но не плотно, а слегка приподняв их в плечах, – мчалась, выставив когтистые светло-коричневые, почти желтые длинные лапы. Колька снова прилип к окулярам, стараясь поймать, захватить эту новую птицу, да куда там! Он опять отнял бинокль. И углядел маленький серый комочек, тоже устремленный вниз, – ас Жаворонок! А гналась за ним, кажись, пустельга, да, рыжеватая, в пестринах, с серебристой головой. Сокол! Кольке почудилось, что он слышит даже свист в крылах сокола. И сокол уже выкинул свои костлявые лапы, чтобы сцапать Жаворонка, но тот, видно, наддал, выжал все из своего моторчика – и внезапно ушел в сторону, к кустам, но не сел на них, а завернул в прошлогоднюю траву. Сокол и не стал разбираться, гоняться, высматривать, – сразу затормозил над самой землей, сильно бия узкими крылами, так что трава закачалась, – и взмыл ввысь. Колька поймал-таки его в окуляры и повел, приближая. А, а! Вот какой!.. Быстрый, легкий, весь какой-то из металла, да, как будто перья отлиты из металла, с окалиной. Ишь, ишь… Па-а-шел, п-а-а-шел!..