Олег Ермаков – Предчувствие сказки (страница 7)
Схряпали, тьфу. Колька поморщился. Ну, осколком отсекло.
Игнатий Звездочет к нему примкнул потому, как этот Федоров призывает покорять космические просторы и требует возводить в каждой деревне обсерваторию, а над деревнею чтобы всегда висел дирижабль.
Тут Колька, конечно, посмотрел вверх. Пусто, никаких тебе летательных аппаратов, таких, как надутая тыква. Или бомба, только мирная.
…Да и как им было не сойтись: у Игнатия, можно сказать, левой нету. То есть имеется, но – усохлая. Ему пуля попала в предплечье и перешибла нерв какой-то важный…
Колька взвесил глагол «перешибла». Нет, лучше выразиться по-другому: повредила.
Да, Фанасий прав. Городские сразу такой вид принимают, как только услышат деревенский разговор… будто им тут… Ну… то есть… лебедой квашеной повеяло.
И тут Колька спохватился. Папиросы! Они в кармане штанов батькиных! Сунул руку и сморщился, аж выматерился погано. Фанасий услыхал бы – на кол посадил бы или на два. Он за матерщину сразу кол ставил в журнал. Но как тут не выразиться? Папиросами его Андрейка снабдил в путь-дорогу, стянул, как водится, у счетовода своего, «Любительскими», сладенькими. Эх!..
Он осторожно вынул размякшую коробку, открыл ее. Да, папиросы набухли, лопнула тонкая папиросная кожица на табаке. Но если сыскать газетку, то можно пустить эти любительские на самокрутки.
Колька мгновенье все взвешивал – да и пустил пачку по воде. Куды… куда их пристраивать, чтоб сушить?.. Да и не такой уж он курец. Спортом лучше будет заниматься, двадцать пять раз подтягиваться. А пока – только двадцать. Может, из-за курева и никак и не повысит результативность.
Нет, все-таки культуру речи им прививал Афанасий Самойлович, факт, прививал. Культуру цивилизованного человечества надо осваивать настоящим образом, поучал он, и тогда можно будет гордиться тем, что мы – деревенщина. Ведь, что говорил Николай Федорович Федоров? Что нас, русских, весь мир считает деревенщиной из-за чувства родства со всеми. Это в народном характере – чувство рода. У них, у немцев, англичан с французами презрительное отношение к иноплеменным. А у нас – свойское. Бурят ли, татарин, – один хлебушек едим, воздух потребляем. Но Запад, он и на доброе может подвигнуть: науку развивать, искать единый, как говорится, родник всех языков, чтоб сотворить всеобщий язык человечества.
Колька покривился, представив, что в этом всеобщем языке будет и немецкий. Нет, его надо исключить. Пусть будет монгольский, да любая тарабарщина, но – не не… не… немене… черт, не немецкий. Хэндехох, шнеля, шнеля, цурюк, хальт, фойер, шиссен, зиг хайль…
Колька сплюнул.
Первого мертвеца военного времени он увидал летом. И это был немец. Он валялся с разинутым ртом в Ганночкином рву.
И странное дело – не испугался. Это было уже второе лето войны. Деревню в прошлом году сдали без боя: наши просто прошли мимо и скоро вошли немцы, без стрельбы, нет, один выстрел все ж таки прозвучал. Это стрельнули по собаке, свалили с одного выстрела. И псом этим был ихний кудлатый Басурман. Он не мог спокойно наблюдать за пришествием вражьей силы. Правда, и другие брехали-тявкали по деревне, но Басурман ярился пуще всех, и какой-то офицер достал пистолет из кобуры и выстрелил, почти не глядя и не целясь, – и сразу попал.
Война быстро укатилась в сторону столицы, а здесь установилась относительная тишина. Партизан толком и не было из-за отсутствия густого леса. Повырубили лес, летописный, как говорят, откуда – из тайной глуши его – вытекали в древности три великие реки русские: Днепр, Волга и Западная Двина. Это Наташка вычитала. Она мечтала стать лесоводом. Собиралась уехать учиться в столицу, в Лесотехнический институт. А все с чего началось? С книжки. Ну точнее – книги. Огроменная такая, с ятями, на Библию похожа, которую бабка Аграфена Внукова, большая религиозница, помирая, передала в дар тете Варе, они вместех… – дурацкое словечко от деда Ехима приклеилось! – вместе спевки устраивали, еще к ним присоединялись девки и тетки, бабки, хотя религиозные песенки всякие, там, про Христоса, про Деву Марью партийное собрание колхоза запрещало им исполнять, и они запевали калину-рябину кудрявую да «кол церквы стояла карет-та!» и «Коробейников» Некрасова, но на Паску, на самом восходе солнца, из-за станции Тычинино шли и распевали про своего Христоса. Правда, не по деревне шли, как в былые, говорят, времена, а по Ганночкину рву и на кладбище да вокруг кладбища. Потом вино там красное распивали и трескались яйцами крашеными. Коммунисты грозили искоренить отсталый обычай – и не могли никак. И тетка Варя ту Библию прятала на чердаке. Где они с ее сыном Витькой Шахматистом и нашли под мешками, всякой трухой; сидели, листали, разглядывали картинки с разными ангелами, какими-то мужиками кудлато-бородатыми, как Басурман, бабами глазастыми с титьками под покрывалами тонкими, с овечками, гривастыми львами, воинами на буйных конях, бабой с мечом и отрубленной башкой. На бабенок-то тех библейских они особенно засматривались, любопытно же, какие они были тысячи лет тому назад. Сравнивали с нынешними.
Вот такой библией стало у Наташки «Ученiе о лѣсѣ» лесовода Морозова, чей завет она талдычила, как пономарь: «И на первых шагах своей лесоводственной деятельности иметь свой компас, свой руль, свой символ веры…» И символ этот: гармония между лесом и человеком, между законами леса и трудом человека. «Гармония, Колька! – потрясая своей библией, восклицала Наташка, тараща глаза. – А ты на свою какую-нибудь палку-стукалку и березку живую рубишь, и рябинку!» Хм, стукалку нашла. Топорище или коромысло, жердь в ограду – стукалка? Или дрова опять же. А она: «Ты сухостоины вали». Ага, их еще сыскать надо, все повыбрано, ищи сушину как иголку в стогу. «Вот такие-то, как ты, аспиды извели наш великий летописный лес! Он вопиет пораненный». Да прямо уж, извели, поранили, лес он и есть лес. «Эх ты, горемыка умственный. Лес, учил Георгий Федорович, организм единый и целый, живой».
Так выходи за него замуж!
Раньше-то он такое не сказанул бы, Наташка могла и прибить, позвать остальных сестренок, споймать его, зажать, еще и крапивы насовать в штаны. А теперь – созывай не созывай своих мракобесок, с Колькой уже не совладаешь. Развил мускулатуру и характер закалил.
И что ей остается? Только жаловаться Афанасию Самойловичу с его учением Федорова и Звездочету, космическим пришельцам этим, как их между собой прозвали ребята. Наташка тоже какая-то пришелка. Глаза у нее точно космические, большие, а как нацепит очки, так вообще становятся, как луны, что ли, только если луна – белесая, эти луны – карие. И она просила Афоню повлиять на братца, чтобы тот не губил понапрасну лесную древесную живность. И снова пыталась агитировать Кольку сама, лезла с «учением о лесе», мол, лес – это три рода, три природы: природа пород – раз, природа их сочетаний – два, природа местности – три. А тут Колька, дескать, прется с топором и в эту троицу вносит смятение и анархию.
Ну, договорилась! Троица! Разбей лоб об сосну, помолися.
А книга та ей случайно досталась, в городе на базаре…
Колька уже подъезжал к леску, и все его мысли – о мертвом немце, о Наташке, «Учении о лесе» и космических пришельцах – разлетелись, как птички. Он подобрался. Лес есть лес. Хоть и небольшенький… Колька повторил это словечко, попробовал его на вкус. Так тетка Варя говорит. Бабье словечко, а не только деревенское. У нее все слова такие, напевные. На то и певица заслуженно-деревенская.
В лес он въехал по воде, залит был лес. Андромеда остановилась. Колька вглядывался. Крикнул:
– Ночка!
Голос жалобно сорвался. Он откашлялся и уже крикнул почти баском:
– Но-о-ч-ка!
Вышло получше. Но что за узость мышления: как телка – так Зорька, Ночка, поросенок – Борька. То ли дело лошадиные клички. Надо было постановить, чтоб Игнатий Звездочет вообще именами всей живности на деревне распоряжался.
Тут он представил ихнего поросенка с кличкой, ну как там? Орион. И в голос засмеялся.
А что? Тогда бы вся деревня была космическая. Да и людей переименовать. Колька сразу задумался над своим именем. Геркулес? Нет, овсянкой отдает, хоть на этой овсянке и шли папанинцы к Северному полюсу. Есть этот… Единорог. Хм! Еще взять Козерога, козла.
И тут он вспомнил свое детское прозвище. И хлопнул себя по лбу. Рак! Это к Петечке кто-то пришел из деревенских, сидел, смолил самокрутку, наблюдал за возней детей на полу и вдруг заметил, что сынок все пятится от сестренок, да и брякнул: «Ну ровно рак». И все, прилепилось. Рак да Рак, потом Колька Рак. Оно вроде существо-то неказистое какое-то, с таким вот хвостом… но упругим, по сути, ладным, удобным, а? Да и усы. А клешни? Бывает среди пойманных в жак, рачницу,
Теперь-то его в глаза редко так зовут, но он знает, что промеж себя кличут, чтоб понять сразу, про какого Кольку речь. И в Знаменке так кличут, в Тычинино и даже на Спиртзаводе, то есть в Яново, где этого завода и местонахождение. Может, и подальше, в Рябцеве и Долгомостье… Ладно, скромно подумал он, и ближних окрестностей хватит.