Олег Дмитриев – Товарищ военврач (страница 9)

Да, кому что на ум приходит, жизнь у каждого своя, у всех разная, это точно. Помнится, читал я в детстве сборник рассказов «Никогда не забудем» о фашистских зверствах в Белоруссии. Да, такое раньше в школе читали, и имена Лёни Голикова, Марата Казея и Зины Портновой знали, и подвиги их помнили. В том сборнике было много таких историй, которые очень хотелось бы считать гадкой страшной выдумкой, фантазией душевнобольного автора. Но это было правдой, и забывать о ней было нельзя. И там, в конце своей прошлой жизни, я понял это совершенно точно, не догадываясь, что мне выпадет несчастливый случай не только понять, но и увидеть часть этой истории собственными глазами.

— Мы его в эвакопункт отправили, в тыл, с ранеными. А… — он, видимо, хотел сказать: «немцы», но почувствовал, что одним словом не ограничится, — противник по составу отбомбился. Белым днём. По красным крестам прямо.

Я молчал. Про эту войну не помнил фактов, но вот то, что за меня тому визгливому точно полагалась бы весомая премия, не успей вовремя наши, было совершенно точно. Там и дроны, и снайперы выбивали медиков первыми.

— У того парнишки, сержант, глаза были взрослые. Ему лет пять было, а смотрел так, будто полста разменял. Прав ты, быстро война учит.

Больше мы не говорили. Вынесли последнюю парту, я поблагодарил его за помощь, он отмахнулся и ушёл куда-то направо. Конечно, я вызывал тьму вопросов у дивизионной разведки, и вряд ли смог бы ответить на все так, чтобы не уехать отсюда «с концами», или пройти до ближайшей стенки. Но пока везло.

Катя сидела на табуретке у окна, пристроив на коленке растрёпанную тетрадь в клеёнчатой обложке. Коротеньким, едва ухватить, простым карандашом она сосредоточенно чертила что-то, поглядывая на окно, на дверь, на тот угол, откуда мы с капитаном вытянули первую парту. На листе был план класса, которому предстояло вот-вот стать операционной. Три окна на юг были обозначены жирными отрезками, под чертежом подпись округлым почерком: «3 окна = 3 источника света». Столы — прямоугольники у окон. Позиция ассистента слева, с пунктирной линией и пометкой «не мешать». Места для инструментальных столиков. Зона для отходов и грязного в углу. Чертёж был хороший, старательный, как в тетрадке первой ученицы в классе.

Умница, какая же умница. Она не просто слушала, а запоминала, думала, и теперь повторяет. Значит, мысль о том, что я обязан чему-то научить их здесь, в сорок первом, начала воплощаться. Я прошёл мимо и позволил себе еле заметно улыбнуться только тогда, когда она точно не могла бы меня увидеть.

И стоило этой улыбке едва коснуться моих губ, как война постучалась в двери. А ещё в стены и в оставшиеся целые окна.

Хлёсткий одиночный выстрел, за ним второй и третий, но с разных сторон. Автоматная очередь, патронов на пять, и ещё одна, длиннее. А за ней и пулемётная, от которой, кажется, задрожали стены старой школы. Крик на немецком, топот ног по просёлку, мат, снова крики, опять звон стекла где-то слева.

Подумать я не успел. Но в этот раз сами всё сделали не только руки. Влетев в класс, сдёрнул Белову с табуретки, налету передвигая ближе к угловой стене. Мы не успели даже упасть, когда оконное стекло разлетелось в брызги, одна из которых мазнула мне по уху и щеке. Следующая пуля попала в раму, которая сразу же ощетинилась острыми зубами щепок. С потолка сыпалась пыль — видимо, одна ушла с визгливым рикошетом наверх.

— В коридор! — толкнул я Катю, у которой в глазах плескался ужас. — Пригнувшись, бегом, марш!

Перепуганная, с распахнутыми глазами, медсестра, согнувшись в три погибели, добралась до двери и юркнула в коридор. Под защиту ещё одной стены. Если снаружи вдарит пулемёт, в коридоре шансов будет больше. Только если вдарит он не вдоль, от двери.

Подняв и тут же отдёрнув от зубастой рамы голову, прислонился к стене. Выхваченная зрением картина была откровенно дерьмовой. По прогону, от леса, поднимались серые фигуры, много, цепью. Судя по тому, что выстрелы звучали не только с той стороны, цепей было несколько. Окружают? Но мысль о пулемёте в коридоре покоя не давала, и я выскочил из класса, рванув ко входу.

Горбатюк стоял на одном колене у распахнутых настежь дверей. Вторая створка, открытая Рахимом, светилась пробитыми отверстиями. Вслед за каждой из коротких очередей капитана, снаружи раздавались крики и дыр в дверях становилось больше. И косяк над его головой скалился щепками ещё хуже рамы в классе, что не успел окончательно стать операционной, если не считать Катиного чертежа.

— Сержант! — Можешь в правое окошко пострелять? Попадать не обязательно, секани паскуд с другой точки, а то мне тут башки не поднять!

И он катнул по крашеным доскам школьного коридора в мою сторону автомат, который я подхватил и тут же ушёл перекатом в класс, ближний к улице. Даже не подумав про «есть, товарищ капитан» или что-то в этом духе.

В это слепое окно почему-то не стреляли. Стёкол не было, как и мешков с песком, и выглядывать пришлось гораздо осторожнее.

Немцы пёрли по улице, как на параде — во весь рост, нагло, уверенно. Сорок первый, непуганые. Но это ничего, это мы исправим. Конкретно я — прямо сейчас. Автомат на широкий подоконник. Прицел. Раз, два, три!

Три очереди, короткие, на три-четыре патрона, превратили парад в чемпионат по пряткам и чехарде на выбывание. Трое ломанули прямо сквозь плетни, ломая их и падая во дворы. Остальные брызнули врассыпную, во все стороны, укрываясь за углами хат и заборами. Двое орали, один зажимал простреленную ногу, второй — плечо. Ещё трое выбыли из чемпионата насовсем, судя по тому, как плясали подковки на каблуках их сапог. «Отстрелялся — меняй позицию!» — вспыхнули в голове слова ротного. Того, прежнего ротного из БАРСы, наука которого не раз выручала тогда. Помогла и здесь.

Я успел выкатиться в коридор, увидеть, что капитана в дверях нет, и подумать о том, что надо бы блокировать вход самому, как за спиной шарахнуло.

Повезло, что тело само уже сдвинулось в сторону дверей, поэтому осколки, вылетевшие из того кабинета, из которого за миг до этого вылетел и я, достались стене напротив, а не моей спине. Но по голове приложило так, что мозги будто обиженно булькнули в черепе, а в ушах повис тот самый мерзкий писк, сквозь который не слышно ни своих, ни, что самое поганое, чужих.

«Продувшись», выдохнув с силой, зажав ноздри, выглянул из-за косяка, как только что Степан Маркович. И увидел его самого, бежавшего в сторону улицы через школьный двор. Автомат в его руках смотрел магазином не вниз, а влево, и гильзы отлетали под ноги. Очередь, ушедшая в сторону провала в плетне напротив, отозвалась визгом. Похоже, сидел кто-то там. Теперь лежит.

Слева над кустом, кажется, смородины, показалась серая каска. И я, не задумываясь, высадил в куст пяток патронов, не жалея. Каска тоже легла, а дрожь листьев дала понять, что и этот из чемпионата по пряткам на выживание выбыл, проиграл.

Горбатюк крутанулся на пятке, как танцор балета, среагировав на звук вражеского оружия с тыла, но признал меня, завершил оборот и стрельнул куда-то вдоль по улице, садясь и подбирая с уличной пыли карабин, закидывая за плечо и продолжая движение. Он на наших парней-шутрмовиков походил один в один: скупые выверенные движения, зрение на триста шестьдесят и плюс десять к меткости. Что означали эти «плюс десять», я у парней не спрашивал. Меня радовало то, что самого меня они звали «плюс сто к выживаемости». Там я не потерял ни одного.

Бой шёл не больше получаса, как показали часы, чудом не побитые осколками в коридоре. Их там повесил золотой парень-Рахим, по моей просьбе. Отмечать время наложения жгута, каждый раз дёргая запястьем и через раз стирая с циферблата наручных часов чужую кровь — так себе удовольствие, то ли дело просто глаза поднять.

Полчаса показались вечностью, и, кажется, не мне одному. Катя со второй сестрой, Марусей, умывала холодной колодезной водой третью, Галю. Та тряслась и икала, пуская слюни и размазывая сопли, до которых никому не было никакого дела. По деревне слышалась злая перекличка бойцов, наших, судя по родным словам, на которые тоже вряд ли кто-то обращал внимание. И раздавались редкие выстрелы, но уже со стороны восточной околицы, ближе к лесу.

Я прошёл по коридору, заглядывая в палаты-классы. Кроме той несчастливой операционной, в которой было так трудно шить, а потом стало трудно и жить из-за гранаты, всё было почти целеньким. Только стёкол со стороны улицы не было теперь ни одного, Евсеич начал было жаловаться на это, но напоролся на мой взгляд и пропал, как фокусник: был — и нету. А потом я добрался до крайнего класса по правую руку. Там была «десятка», десятая палата по плану Загорского. Теперь там не было ничего, даже стены.

Граната, а скорее связка гранат, превратила комнату в жуткую смесь печки и могилы. И бойни. Полчаса назад тут лежали трое. Теперь здесь некого было даже похоронить в открытом гробу. Стена выпала наружу, осколки и их рикошеты превратили палату в чашу блендера, неизвестного, наверное, в сороковых годах. Я прислонил ладонь к косяку, будто стараясь удержать равновесие. Взгляд упал на обрывок резиновой трубки-дренажа. Значит, это — тот боец. Которого я вчера прооперировал, и который дышал, жил, встал бы на ноги через неделю-другую, а через месяц или два был бы в строю. А теперь его не было. Ладонь моя прихлопнула по дверному косяку. Он скрипнул и отвалился, упав на то, что полчаса назад было моим первым в этой жизни спасённым пациентом.