Олег Дмитриев – Товарищ военврач (страница 8)

— Лавки вынести. С двух правых кабинетов тоже двери снять. Из них столы соорудить, на козлы какие-нибудь пристроить в палатах вдоль стен, — Для меня это было логично и очевидно. Но не для правил военной медицины сорок первого года, которая просто пока не успела набрать страшной статистики. Которую я, кажется, хоть немного, но улучшу.

— Там же у нас перевязочная, — пробубнил Евсеич. — И операционная.

Я уже видел, когда напрягал до боли глаза, когда требовал лампы. Окно там одно, выходило на северную сторону, и света в нём было — одно название. Оперировать в том помещении — всё равно что шить в поздних сумерках или под одеялом. Школы, конечно, строили без учёта военно-медицинских нужд. Но головой-то подумать можно было?

— Пойдёмте со мной, — вздохнув в последний раз, я оторвался от перил. Гудевшие плечи протестовали. Голова, гудевшая не меньше, запоздало напомнила, что следовало бы как-то обратиться к мужчинам: коллеги, например, или товарищи. Опять не подумал. Но они втроём пошли за мной и так.

Идя по коридору, заглядывал в каждую дверь. Классы, классы, учительская, кабинет директора, библиотечка, маленькая, сельская, трогательно-милая, с большим плакатом: «Книга — огромная сила!» за авторством Владимира Ильича. И наконец, угловой класс в дальнем конце, с тремя большими, пусть и заложенными до половины мешками с песком, окнами. На южную сторону. Годится, даже более чем.

— Так, — я встал в дверях, обводя взглядом стены с портретами деятелей культуры и политики. Над доской висела табличка: «Наш класс — образцовый». — Операционные столы лучше ставить тут, к окнам ближе. Света должно хватить. При сортировке тяжёлых сюда сразу, в соседнем классе подготовим вторую перевязочную. Лёгких при входе направо, в ту, прежнюю операционную.

Евсеич закашлялся:

— Так ведь парты-то таскать надо! Инструменты, всё что приготовили уже — тоже переносить? А у нас людей, почитай, раз-два и обчёлся, грузчиков-то нету, не санитарам же…

— Санитарам, — перебил его я. — Именно санитарам. И врачам. Когда коридор освободится, работать легче станет всем.

Спокойным, ровным голосом, как о вещах, самих собой разумеющихся и бесспорных, как цитаты товарища Ленина, все эти новости воспринимались как-то проще. Ну и встал я так, чтобы светлый мудрый прищур Ильича будто подтверждал мои слова. Хотел возле портрета товарища Сталина остановиться, но решил, что перебор.

Загорский, стоявший в дверях, резко шагнул вперёд. Он смотрел на лица своих и моих коллег, и видел, что они уже согласны, и со мной, и с товарищами на портретах. Я перевёл взгляд на Рахима, который стоял в дверном проёме и смотрел так, будто ждал разноса.

— Чего? — уточнил я у него настороженно.

— Виноват, товарищ сержант. Напутал я с раненым, — низким голосом сказал санитар.

— А чего вы его-то схватили первым?

— Так ведь кричал… Громко… — видимо, совсем смутившись, ответил еле слышно он.

За окнами заорал петух, а вслед за ним — ещё один.

— Слыхал? — качнул я головой в сторону звука. — Тоже кричат. Вы же их не тащите сюда?

И улыбнулся. Передышка и возможность хоть немного расслабиться была очень кстати. Рахим несмело улыбнулся в ответ.

— Ребятам скажи то же самое. Не надо хватать всех, кто орёт громко. Тот, кому совсем худо, орать не станет — сил нету у него. Смерть, бывает, тихо подкрадывается, не каждый разглядит. А время, сам видел, дорого очень. За дверь спасибо.

Он только кивнул, не сказав ни «Служу Советскому Союзу», ни «Да». Но было видно, что и без этого всё понял, запомнил и своим расскажет.

— Лавки из коридора и парты отсюда — во двор. Здесь всё лишнее убрать, оставить пол и стены. Евсеич, нужна будет вода, хлорка, чистое бельё и инструментальные столы, три, а лучше пять.

— Откуда⁈ Ничего ж нету! — начал было он, но я тут же перебил, зная по опыту, что таких не переслушать.

— Список давайте, Иван Евсеевич.

— Какой? — он едва не икнул от неожиданности и поправил суетливым движением перемотанную изолентой дужку очков.

— Того, чего нету. У вас же есть такой?

— Как не быть? — он с готовностью распахнул свою амбарную тетрадь, которую держал подмышкой, и мгновенно протянул три листа, исписанных убористо, меленько, с обеих сторон. Не хватало очень многого.

— И второй список, — я требовательно вытянул руку.

— Какой второй? — теперь он точно икнул.

— Того, что есть.

— А… — его даже жалко почти стало. Но жизненный опыт, для санинструктора не характерный, а вот для бывшего заведующего отделением, а тем более для фельдшера с передовой, сбоев не давал. И с такими бюрократами-жалобщиками-кладовщиками, у которых никогда ничего не хватало, я справлялся не раз. Пусть радуется, что список списков у него не прошу. Но он собрался быстро и зачастил, поглядывая, будто ища поддержки, на Загорского:

— А я писарь что ли⁈ У вас одного работа будто есть, а остальные тут ваньку валяют⁈

— Про Ваньку ничего не знаю. Вот то, что целого майора едва не уронили, да так, что живым и не подняли бы — видел. И то, что инвентарь и препараты пришлось по всем палатам бегать собирать — тоже. Поэтому никак без перечня, полного, до последней иголки и бинта — чтоб знать, где что лежит. А кроме того — всё, что может пригодится. И в госпитале, и по соседним дворам, и по всей деревне, и даже по округе.

— Это-то зачем? — ахнул он.

— Затем, что когда Пётр Семёнович или я скажем: «доставить доски для шинирования раненых», нам некогда будет слушать про «у меня нету» и «а где мне взять»! — приплёл я Загорского, который даже вздрогнул. — У нас под руками будут красноармейцы кровью исходить, у которых внутри осколки и пули внутренности в фарш с костями превратили! И им, и нам будет всё равно, откуда найдутся доски, шесты, палки или прутья для шин, полотно для бинтов и салфеток и всё остальное! Нету — роди!

Знакомая и старая, вечная, пожалуй, армейская истина завхоза добила окончательно. Он финально икнул, отрывисто поправил сползавшую дужку очков и вылетел из класса. Проникся, наверное.

Горбатюк, вошедший и вставший у дверного косяка вслед за Рахимом, даже чуть в сторону подался, чтоб не быть сметённым Евсеичем, рванувшимся на поиски добычи для составления списка. Глянул вслед ему, пыхтевшему по коридору, набиравшему скорость, и хмыкнул. А потом пошёл ко мне, на ходу закатывая рукава гимнастёрки. Но бить не стал, а взялся за край стоявшей передо мной парты и кивнул, не стой, мол, раз сам командовал.

Я шагнул ближе и взялся. Парта весила прилично, не то, что в моё время и тем более во времена учёбы моих детей. Тут, в деревне сороковых, вещи делались добротно, на века. Крышка парты, поднятая вертикально, так, что было видно вырезанное снизу имя «Галя», качнулась и упала, треснув точно по пальцу капитану.

— Твою дивизию, — выдал он, но парту не бросил, а только передвинул палец, освобождая.

На третьей по счёту парте, которую мы так же тащили с Горбатюком на пару, тот спросил тихо, так, чтобы слышал я один:

— А ты где так ловко научился командовать, сержант?

Снова не ко времени пришёл на ум анекдот про Штирлица и «а не гвозданул ли я чего лишнего?», но рассказывать его я на всякий случай не стал, ограничившись нейтральным:

— Так война учит, товарищ капитан. И жизнь.

— Жизнь у каждого разная бывает, — он чуть сузил глаза, но они сразу стали какими-то хищными. — Я, когда в твоём звании был, так не мог. А ты прям комбат.

— Скажете тоже, — я бы отмахнулся смущённо, но парта мешала. — А как вас по батюшке?

— Степан Маркович я, — ответил Горбатюк, но глаза добрее не стали.

— Жизнь — да, штука хитрая, Степан Маркович. А на войне ещё и короткая может оказаться, очень. И когда понимаешь не только это, но и то, что от твоей, короткая она там или длинная, другие зависят — слова как сами собой находятся. Я вот ни батальоном, ни отделением даже не командовал сроду. Но свою работу знаю, и книжек до войны перечитал без счёту.

Мы как раз проходили мимо кабинета, бывшего тут библиотекой, откуда бойцы капитана вытягивали шкаф с книгами. Полный.

— А-а-атставить! — опустив парту, давая мне перевести дух, скомандовал он. — Пилипенко, опять под пилоткой непорядок? Где ум-то? Кто прёт полный шкаф через всю школу… то есть госпиталь? Найти бечёвку или шпагат, увязать литературу в одинаковые стопки, унести и сложить в сухом месте. Пустой шкаф разобрать и вынести через окно!

— Есть, товарищ капитан! — отозвался потный боец.

— Вот об этом и разговор, — улыбаясь и берясь снова за парту, продолжил я. — Кто-то думает, как за одну ходку всё утащить. А кто-то — о том, что три бойца могли сорвать спины и утратить боеспособность. А это треть отделения. А если кто-то из них пулемётчик?

Горбатюк смотрел на меня внимательно, но уже без того тревожного прищура. Он не знал, что думал я о том, что было написано в мемуарах у одного полкового врача. Как спасала жизни раненых такая же литература, которую приказал сохранить капитан. Когда из страниц книг и клейстера делали лангеты, наклеивая бумагу слой за слоем, как папье-маше. В которых переломы срастались, как казалось тому доктору, быстрее, чем в гипсе, которого второй месяц не было.

— Мы в лесочке одном не так давно пацанёнка нашли. На третий день только говорить начал. У него на глазах немцы мамку повесили, а потом карабины пристреливали на ней полдня, — заговорил Степан Маркович, когда мы сели передохнуть на крыльце. Сбоку, чтобы не мешать сновавшим туда-сюда людям.