Олег Дмитриев – Товарищ военврач (страница 33)

— Когда разговор зайдёт — Митрофаныча и Виталика там схоронили, на том берегу. Не оставили отход прикрывать, и не под воду спустили, а проводили с почётом и воинским салютом, поня́л? — Тимофеев оказался рядом бесшумно.

— Поня́л, — кивнул я. Что тут непонятного? Надеяться на то, что нас, вышедших из окружения, встретят хлебом-солью и орденами-медалями было глупо, надо было готовиться к обстоятельным и вряд ли приятным беседам. — А остальные?

— Остальным я довёл, — буркнул Гаврила. — Жариков, тот, что с рукой, прощения просил. Зря, говорит, я накаркал товарищу военврачу.

— Бывает, — пожал я плечами. — Добро.

— Это… Вещи их отдашь?

Он смотрел исподлобья, хмуро. Вряд ли понимая, как правильно было обращаться с непонятным сержантом, который вёл себя так, что его и сам Горбатюк, бывало, слушал.

Я молча вытащил из-за пазухи бумаги и медали и передал ему.

— Оружие их отдельно лежит, Катя бинтом перевязала, я видел.

— Я тоже видел. И забрал уже. То, что всех раненых с личным оружием спасли — хорошо, — вздохнул он.

— Плохо ли? — согласился, вздохнув, я. — Карты того гауптштурмфюрера у тебя?

— Ага. Отдам особистам — рады будут.

— Это точно…

Говорить было как-то не о чем. И он, прошедший Финскую, и я, в этом теле только-только попавшего на фронт студента, прекрасно понимали, что ожидало впереди, доберись мы до своих. Не напорись по пути на очередных фашистов.

Отряд двигался к лесу. Туман на воде почти пропал, Солнце пробивалось над кронами прямо перед нами. Оно улыбалось, как наши медсёстры и Оксана, а Тимофеев, шедший рядом, хмурился. Ну да, подходить не пойми куда, когда лучи бьют в глаза — так себе вариант. Но у нас других не было. Здесь лес был ближе всего к берегу, а гулять вдоль Днепра был точно не сезон. Позади справа снова грохотали взрывы снарядов в Днепропетровске.

Мы тащили носилки. Кому не хватило носилок — ехали на плащ-палатках. Повезло, что берег и край леса тут не были изрыты кротами, не бугрились торчавшими из-под земли корнями. В лесу такой номер не пройдёт. Но там хоть шестов можно нарубить…

— Хальт! Хенде хох! — голос, резкий, как выстрел, оборвал все мысли о дальнейших действиях по эвакуации. Отряд остановился.

— Ты охренел⁈ Мы тут, сука, ночью, под пулемётами, к своим шли, чтоб свои нас за фашистов приняли⁈

Голос Тимофеева дрожал. Это очень напоминало близкий срыв, который имел все шансы закончиться плохо. Гаврила держался до последнего, но край терпения есть даже у святых. У несвятых, таких, как бойцы дивизионной разведки, он есть тоже. Мы вышли за него, когда перешли мост через Ольшанку, за которым на его глазах от ужаса рвало Лиду, а Гейка Еремеев остервенело топтал подачку от заискивающе улыбавшихся селян.

— Бросить оружие! На колени! Руки вверх! — голос из лесочка шуток не шутил. Я словно воочию видел, как поднималась шерсть на загривке сибиряка-медведя, который был готов убивать, уже не глядя на тех, кто стоял позади него.

Шагнув вперёд, встал перед Гаврилой и посмотрел ему в глаза. И понял, что либо опоздал, либо почти опоздал. Положил руку на плечо старшины, напряжённое до звона, и покачал головой. А потом кивнул Кате Беловой, стоявшей за ним.

— Никогда советский человек не встанет на колени перед другим советским человеком! — её звонкий, чистый голос заставил Тимофеева вздрогнуть. Она шагнула вперёд, как пионер-герой, вытянувшись в струну, продолжая:

— Один советский человек — друг и брат всякому другому!

— Или сестра, мать твою за ногу да об угол! — тряхнув головой, шагнула вперёд решительно с другой стороны Оксана.

— Твою в гробину! Окся⁈ Ты, что ли⁈ — три разных голоса закричали с трёх разных точек. Один из них принадлежал тому первому, резкому.

И из-за деревьев показались фигуры в накидках со странными крупными пятнами неровной формы.

Глава 16

Твою дивизию

Одна из пятнистых фигур замерла на полушаге, как на стену напоровшись. А из-за спины Оксаны вышла, еле переставляя ноги, Лида.

— Коля?.. Коленька! — она рванулась к нему, падая, поднимаясь и снова падая, как раненая птица.

— Лида⁈ Лидушка!.. — кричал он, летя навстречу, откидывая за спину винтовку.

Они обнялись резко, порывисто, чуть отодвинулись, будто проверяя, что глаза не врут, ощупывая друг друга дрожащими руками, а потом стали целоваться, судорожно, словно клевали друг друга, едва касаясь губами щёк, глаз, лбов…

Рядом крякнул Тимофеев. Уже вполне взявший себя в руки, и теперь, кажется, слегка смущённый этой сценой. Я перевёл взгляд на Оксану, к которой шли, с улыбками поглядывая на обнимавшихся бойца и медсестру, остальные «пятнистые».

— Муж, — выдохнула-всхлипнула она, скорее почуяв, чем заметив мой взгляд. — Перед самой войной расписались. Живой Колясик, радость-то какая, мать твою…

— За ногу да об угол, весь фронт знает! А я, главное, гляжу — ты-не ты?

Коренастый здоровяк подошёл к старшине и протянул широкую ладонь. Тот пожал её и обнял подошедшего, хлопнув по спине.

— Я, Мироха, веришь-нет, то же самое думаю который день: я-не я?

— Вторую неделю никого не было с той стороны. У нас приказ послезавтра отходить. В последний вагон вы успели, Гавря.

— Есть такое дело, повезло. Теперь за малым дело — не помешать вам приказа выполнить, — проговорил Тимофеев, чуть отстраняясь.

— Поясни, — напрягся тот, которого он назвал Мирохой, под машинку стриженый мужик лет сорока, зеленоглазый, со старым ожогом на правой скуле. Что-то в его образе было такое, одновременно внушавшее уверенность и в то же время бесшабашное. Такому чуб, шашку, кубанку на голову и коня под седлом…

— Карты у меня, Мироха, свежие, от вчерашнего аж дня. Фашист один подарил напоследок, сука такая важная. Аж целый гауптштурмфюрер, не хрен собачий. А ещё полковой медпункт с ранеными и гражданскими, — дёрнул подбородком, указывая за спину, Гаврила.

— Эва как ты разжился… Дело говоришь, дело. Такие карты могут всякого нагадать. Глядишь, не завтра бы сниматься пришлось… — напряжённо ответил казак.

— Не сегодня бы, — кивнул старшина. — А ещё со мной майор Привалов и капитан Горбатюк. И оба еле дышат. Кабы не доктор Николин, Иван Николаич — хана бы и им, и нам.

Он чуть отступил в сторону, представляя нас друг другу.

— Четыреста сорок девятый ГСП, сержант медслужбы Николин, Иван, — протянул я руку. В который раз радуясь, что она больше не дрожит.

— Разведка восемьдесят первого кавполка, старшина Краско, Мирон, — пожал он мою ладонь. Приземистый, крепкий, на голову ниже меня, с фигурой борца-вольника и ногами, которые принадлежность к кавалерии подтверждали полностью. Коня ему только и не хватало.

— Далеко медсанбат, товарищ старшина? — я начал с главного. Для меня, и ещё для десятка человек, занимавших горизонтальные положения.

— Часов за пять доставим. Кого беречь? — военная прямота иногда такая прямая…

— Всех беречь, мы их от Перегоновки сюда не для того тянули, чтоб у самого порога обронить, — буркнул я, но взял себя в руки. — Майора с капитаном первыми, аллюр три креста.

Воспоминания о том, что так обозначали самые спешные донесения ещё при царях, всплыли неожиданно, но, как оказалось, своевременно — старшина расплылся, будто младшего брата повстречал:

— О! Казак? Уважаю! Сразу к делу, без трепотни. Хлопцы, ко мне! Кого товарищ военврач укажет — хватать и в санбат намётом!

— И нам бы транспорт для остальных наладить, товарищ старшина. Плащ-палаток там, шинелок каких, если есть? Носилок с десяток сконстролим быстро, да пойдём. Им по земле волочиться никак нельзя, и так с этой стороны от неё не пойми на чём держатся, — нахмурился я, услышав очередной стон.

— Всё будет, братцы, всё сладим!

Он убежал к лесу, увлекая за собой и Гаврилу с нашими бойцами, и оставшихся своих. Четверо переминались рядом.

— Все пять часов — лесом? — уточнил я.

— Та ни, товарищ сержант! — отозвался невысокий худощавый парень с одним треугольничком на петлицах. — Ось рэчка, а тамочки мосток, тудой за три годины дойде… Шо?

Он смотрел на меня с удивлением. Я бы и сам, наверное, смотрел так же на его месте, если бы вырвавшийся из вражьего окружения боец дёрнулся и отшагнул назад от своего, советского, как от врага. И я, клянусь, не придумал бы, как объяснить ему то, что творилось в моей голове. Почему, с какого времени эта напевная речь стала восприниматься хуже немецкой и английской? Как вышло так, что жившие бок о бок люди перестали жениться и ездить в гости, возненавидели друг друга и стали убивать? Почему над этой землёй снова стали рваться немецкие и американские снаряды?

— Ничего, браток, ничего. Контузило малость, бывает, — прикрыл я глаза и покачал головой, будто снова выгоняя из неё начавший было подниматься звон.

И снова вздрогнул, поняв, как только что назвал его. Браток. Несмотря на то, что в прошлый раз после слов на этом языке мне прилетела очередь в грудь и голову.

Но в этот раз такого не было. Красноармейцы, получив приказ старшего по званию, внимательно и чётко выполняли мои указания, запоминали порядок действий при погрузке и выгрузке тяжелораненых на транспорте. Я понял, что лесами нужно пройти часа три вдоль извилистой речки с красивым названием Старая Орель, до деревеньки Плавещина, там пересечь реку по мосту. У разведки эскадрона там остался хвостатый транспорт, были и телеги. О том, что вести «тяжёлых» вскачь нельзя, я повторил трижды. Иди я с ними сам — не повторял бы, а тут лучше было сказать лишний раз, чтоб в запале доставки раненых горячие казаки не добили их тряской. Парни, старшему из которых хорошо если исполнилось двадцать пять, сосредоточенно кивали. Они уже пронаблюдали, как я перевязал рану и заменил дренаж, и стали гораздо менее общительным, но более собранными. Человек, быстро и чётко разбирающийся с такими страшными и на вид, и на деле, ранами, явно знает, что говорит, его надо слушать внимательно, и они это сразу поняли.