Олег Дмитриев – Товарищ военврач (страница 32)

Когда из тумана навстречу шагнули две тёмные фигуры — я еле успел остановить весло, уже летевшее к ближней. Потому что узнал их, Скворцова и Еремеева, Лёху и Сергея, которого все звали непривычно для меня — Гейкой.

— Товарищ военврач, скорее, скорее! — сроду они такими взволнованными не были. Но сегодня многое случилось из того, чего сроду не бывало.

Я с короткого разбега, чудом не наступив ни на кого, слетел в сторону, вероятно, берега. Ну, вряд ли они с воды подходили. Но повезло, не ошибся. Взбивая грязную пену из липкого вонючего ила, тины и холодной воды, добежал до берега. И упёрся в два тела, лежавших на траве. То есть, не упёрся, конечно же. Упрусь я потом. Сейчас некогда.

Саня. Наш фальш-унтер-офицер, красавец, артист, полиглот, разведчик и герой. Голубые глаза смотрели в облачное, чуть розовевшее справа небо. Пульса нет. Реакции на свет нет. Мышцы мягкие, как кисель, как бывает в первые часы после смерти.

Степан Маркович лежал за ним, и Тимофеев прижимал ему к горлу насквозь мокрую от крови тряпку. Судя по всему, рукав от своей же гимнастёрки. Вот же силища у сибиряка — поди-ка так рвани? Хотя, в экстремальных ситуациях мало ли чего может быть…

Огнестрельные ранения шеи — лотерея похлеще, чем с контузиями. Хотя похоже, пожалуй. После взрыва можно в любой момент потерять сознание и уйти в кому. С нахоженного маршрута «кома — '200» вернуться обратно, конечно, можно. Но чаще всего это был билет в один конец. Поражения сосудов шеи тоже сложные. Тромб или пузырёк воздуха, ушедшие в сосуд и оставшиеся в теле, могут в самый неожиданный момент попасть в сердце, вызывая инфаркты, или в мозг, принося инсульт. «И́нсульт», как говорил мой учитель.

Сонные целы. Пищевод, кажется, тоже. Света мало, но при том, чем располагаем, видно так. Трахея разбита, кольца разворочены. Не говорить, наверное, больше товарищу капитану голосом Шерлока Холмса.

— Трубку! — рявкнул я, особо не надеясь ни на что. И ошибся.

Оксана, мокрая, дрожащая военфельдшер Смирнова, вложила эндотрахеальную трубку мне в требовательно протянутую, скорее по привычке, чем осознанно, ладонь. Наверное, в руках держала, да не знала, с какой стороны подступиться к раненому. Хотя, случалось, средний медперсонал и не такие манипуляции проводил, тем более на передовой, когда до ближайшего врача — по три смерти под каждым кустом.

Она же полила мне на руки спиртом, забрав секунд с десяток на обработку ладоней, запястий и самой трубки — совершенно правильное решение. Это от ноги или даже плеча заражение может идти долго. Шея слишком близко к мозгу, чтобы заносить сюда заразу нарочно. Когда закончил с руками, обнаружил у колена раскатанный набор, а напротив — Марусю. Она больше не плакала.

Кивнув разом всем, от Гаврилы до Оксаны, интубировал капитана. И ощутил невозможное, сумасшедшее облегчение, когда тот задышал. Обработал раны, наложил повязку, зафиксировав трубку как можно надёжнее. И едва не вскрикнул от радости, когда Степан Маркович открыл глаза. Мутные от боли и кровопотери, но хранившие ту самую его цепкость. А потом его рука дёрнулась и схватила меня за рукав. Губы зашевелились.

— Нельзя говорить, товарищ капитан! — попробовал было командовать я. Но ему было не до того. И он не говорил, он передавал сигнал.

«Пакет» — прочитал я по губам.

— Где? Планшет? Сапог? На груди? — я говорил тихо, кроме Гаврилы услышать было некому. Как и увидеть облегчённое движение ресниц обескровленного начальника дивизионной разведки.

Под одеждой нашёлся пакет, плотный, объёмный, обвязанный шпагатом и залитый сургучом по швам и по углам.

— Кому? — только и успел спросить я.

Горбатюк снова лишь качнул ресницами. Мне показалось, что жест означал: «Сам поймёшь». И он потерял сознание.

— Гаврила, вперёд кто-нибудь ушёл? Что в округе? — спросил я у Тимофеева.

Тот сперва трижды моргнул, не в силах отвести глаз от лица Степана Марковича, и только после этого повернулся ко мне.

— Палычу ногу перебило. Я тут пока был. Берег чистый, где видел.

Сроду болтливым не был, как говорится, а тут — как отрезало. Но это понятно.

— Выгружаемся. Нам бы, пока туман с воды не сдуло окончательно, до лесочка какого-нибудь дошагать. Добраться, — поправился я, только сейчас увидев бледного Костырева с повязкой на колене, по которой тоже расползалось красное пятно. Видимое уже значительно лучше, чем то, на руке и голове бойца на плоту. Плот! Как там Сироткин⁈

Двух плотов у берега уже не было. Сняв последнего раненого и груз, их отпихнули шестами стоявшие по грудь в воде Гейка и Лёха. Логично. Трудно скрыть место десантирования, если транспорт покачивается на волнах рядом с ним, или вытащен на берег. Бойцы стояли у третьего, что-то рассматривая. И я понял, что не «что-то», а «кого-то».

Галя лежала на брёвнах, и руки её они не смогли расцепить даже вдвоём. Вряд ли сил не хватило, скорее всего просто боялись поломать героическую девушку. О том, как она спасла всех на плоту, она и два мертвеца, они, судя по тому, как косились на меня, уже знали.

— Нож дай, — протянул я руку к Лёхе. Он вложил в ладонь рукоятку.

Зайдя в воду, нащупал в холодной прибрежной мути, которую почему-то не уносило течением, руки Гали. Ледяные пальцы стискивали твёрдую резину так, как не каждые тиски смогли бы. Осторожно разрезал камеру и крепления-вязки, вытянул из-под брёвен. Срезал лишнее. Нож то увязал, то норовил скользнуть к белым до синевы пальчикам, смотревшимся сосульками, но я не для того тридцать лет оперировал, чтоб меня не слушались ножи.

— Поднимаем, понесли, — скомандовал бойцам.

Галю с двумя чёрными лоскутами, зажатыми в кулаках, они несли бережно, явно опасаясь. Вряд ли у каждого из этих молодых парней было много опыта общения с женским телом. На берегу встречала Оксана — в одной руке чья-то шинель, в другой — кружка, судя по запаху, со спиртом. Военная медицина во всей красе. Внутрь и растереть, всё, как у классика.

— Руки, доктор!.. — дрожащим голосом, стуча зубами, еле выговорила Галя.

— Руки — это хорошо, мил моя, руки — это очень хорошо! Без рук погано, а с руками — милое дело, — зажурчал голос военфельдшера, какого я от неё не то, что не слышал никогда, а даже и представить себе не мог. Ни углов, ни «за ногу». Говорила она, как ласковая мама. — Сейчас, мил моя, сейчас. На-ка, глотни спиртику-то. Сразу полегчает, да потеплее станет.

Звук, с каким стучали о кружку зубы Гали, облегчения не вызывал. И то, что выпила она два-три глотка, или сколько там было, как воду — тоже. Как и то, что пальцы не разгибались по-прежнему, хоть Оксана и разминала их осторожно, по одному, и пробовала отогреть дыханием. Согнутые у груди руки, сжатые, скрюченные пальцы напомнили мне классическую «позу боксёра», в какой, случалось, находили сгоревшие трупы. Эти образы заставили разозлиться на себя самого — нашёл, с чем сравнивать!

— Дай булавку, пожалуйста, — протянул я ладонь Оксане, которая то и дело поднимала на меня глаза. И взгляд у неё был, кажется, жалобным. — Где Загорский?

— Криз. Без сознания, — отозвалась она, поднимая руки. Хотела было отцепить ту, что скрепляла обрывки её кофты на самом выдающемся месте, но, видимо, подумала, и опустила пальцы ниже.

— Нитроглицерин успела? — я смотрел на согнутые в локтях тонкие руки Гали, вспоминая расположение мышц сгибателей-разгибателей.

— Успела, — кивнула Оксана, отцепив-таки. Между разошедшимися краями я мельком увидел случайно край белой груди, впадину пупка и шов ниже. Кесарево? Что-то абдоминальное? Какая разница?

Взяв протянутую раскрытую булавку, я осторожно кольнул сперва оба бицепса, а после — сгибатели кисти под локтевыми сгибами, изнутри. И Галя, вытерпевшая уколы без звука, ахнула, когда проклятые лоскуты резины выпали наконец из разжавшихся пальцев. И бросилась обнимать Оксану, стоявшую ближе.

— Катя, Маруся! Помогите растереть! — я поднялся и отошёл выше по берегу.

Пётр Семёнович лежал бледный, тяжело дыша. Этот румянец, в синеву, как и бледно-синие губы, не нравился мне совершенно. Но, как часто бывает, действительности на моё к ней отношение было наплевать.

Опустившись, я нащупал у него на запястье, на внешней стороне полулунной кости, точку, о существовании которой узнал на каких-то курсах мануальной терапии. И с большим удивлением обнаружил, что она и вправду работала. Частота пульса снижалась, наполненность росла, дыхание выравнивалось. Даже от переутомления помогало: нажимаешь ногтем, сильно, почти до боли, и делаешь вращательные движения — тридцать в одну сторону, тридцать в другую. То ли самовнушение, то ли надежда, то ли медитативность процедуры — но что-то работало. А, может, тысячелетний опыт китайцев. Но это вряд ли, конечно. Скорее, самовнушение. Загорский, на щеках которого пропадала синева, снова вскинул брови, собрав высокий лоб в гармошку.

— Товарищ военврач третьего ранга, разрешите получить замечания? — спросил я на полном серьёзе.

Он поднял глаза.

— Я сделаю всё, что смогу, что возможно, для того, чтобы вас оставили в медсанбате… коллега. Вы — блестящий хирург и удивительный человек, Иван Николаевич.

Я не стал ничего говорить. Нет замечаний — ну и слава Богу. Или кому тут? Партии? Товарищу Сталину? Просто поправил на нём шинель и легонько пару раз прикоснулся к плечу, вроде как поблагодарил.