Олег Дмитриев – Товарищ военврач (страница 34)

Когда двое носилок ушли под тень деревьев, разобрался с остальными.

Из лесочка доносился мирный перестук пехотных лопаток и перешучивания. На родном языке. Господи, как же этого не хватало столько времени, когда лес со всех сторон в любую минуту мог разразиться очередями из пулемётов и залпами из карабинов. Как и любая деревня на той стороне.

Оксана, державшаяся рядом, негромко рассказывала о том, что Мирона знает ещё с Финской, что когда всё началось, все они служили в разных местах, но в страшном вареве Уманского котла всё перемешалось. Лида, откомандированная к её пятьдесят восьмой дивизии, задержалась с отправкой на передовую, и новости о том, что восемьдесят первый эскадрон уничтожен, узнала при штабе. Еле откачали. Она уже знала, что носит ребёнка, и их с военфельдшером Смирновой отправили в тыл, но по пути колонна попала под бомбёжку, там Лида снова выжила чудом. Потом их захватили части гитлеровцев. Фронт на этом участке был похож не то на слоёный пирог, не то на картинку из калейдоскопа — наши, враги, всё перемешано, на протяжение километра можно было встретить и тех, и других, и не раз. Спасение двух женщин в немецком тылу было очередным из череды чудес, в которые повидавшая жизнь и войну Оксана верить отказывалась. Чтоб не сглазить. И теперь так же, неверяще, смотрела на не отпускавших друг друга Колю и Лиду. Со слезами на глазах. Но руки её действовали чётко, как и мои.

Я определил очерёдность движения и носилок, и пеших мирных. Шестов нарубили с запасом, шесть носилок сладили быстро. Восемь раненых минус Привалов и Горбатюк, минус лейтенант и Митрофаныч, плюс Пал Палыч — итого пять, шестым — Загорский, которому я даже двигаться запретил. Проверить то, насколько обширный инфаркт он, скорее всего, перенёс, мне было негде и нечем, поэтому исходил я из сухой теории: умереть товарищ военврач третьего ранга мог в любую секунду. Как, в принципе, и я сам. Но мне было некогда. Я ещё не вывел этих людей к своим, не обеспечил каждому раненому оказание квалифицированной помощи, не проверил результатов.

До мостика добрались без проблем. Мирон и Гаврила переговаривались негромко, бойцы шагали в основном молча, иногда отвечая с улыбками на вопросы медсестричек, что подходили к раненым с водой или лекарством, на ходу. Лида не отходила от Коли, который шёл первым с носилками, на которых лежала Света Горелик. И улыбалась, глядя на светившихся счастьем молодожёнов. На медовый месяц которых выпала война.

Деревенские высыпали встречать все, кажется, до единого. С тревогой глядя на измотанных девушек и ребятишек с того берега Днепра, которых увели от смерти бойцы Красной Армии. С надеждой смотрели на самих бойцов, усталых, но уверенных. И с сочувствием — на раненых. И каждый нёс кто воды, кто ковшик ушицы, кто ковригу хлеба. Я увидел, как босоногий мальчик лет восьми-девяти подбежал к той самой девчушке с куклой, протягивая ей огромное жёлто-красное яблоко, которое до этого заботливо обтёр рубашкой. Она подняла глаза, моргнула недоверчиво, и протянула ему куклу. Он замотал головой, всучил ей яблоко и убежал обратно, под руку старой бабушки, что утирала слёзы на загорелом морщинистом лице уголком платка. И я очень её понимал. Как и каждый из тех, кто шёл по родной советской земле или летел над ней на носилках. Лица раненых, кто был в сознании, светились счастьем с той самой поры, когда их вытащили по илу и грязной воде на наш берег.

Шульговка была значительно больше сгоревшей Перегоновки. Нет, может, раньше, до войны, и не значительно, но сейчас, когда в ней были штаб дивизии, медсанбат, стрелковые и артиллерийские полки — несопоставимо больше. Военные палатки для тех, кому не хватило места по хатам, сараям и сеновалам, как сказал тот щуплый, но двужильный, видимо, боец, тянулись в обе стороны вдоль реки и назад от неё. Деревня утопала в садах и зелени. Раньше. Теперь над ней стояла столбом пыль от сновавших туда-сюда грузовиков и мотоциклов. Пахло дымом, сеном, рыбным супом и тревожным ожиданием. И ко всем этим запахам здесь, видимо, привыкли одинаково настолько, что совершенно не обращали на них внимания.

Когда наша колонна показалась из-за деревьев, часовые было напряглись, но тут же и расслабились, узнав своих. Ни постов, ни секретов с нашей стороны я не заметил, хотя Мирон и махал пару раз каким-то кустам по дороге. Но оттуда никто не вышел. Зато в самой деревне подошли бойцы, подбежали вездесущие пацанята с исцарапанными ногами, в пыли и веснушках.

— Ой, поранетых везут! Айда за мной, дяденьки командиры! — закричал самый бойкий из них и припустил, взбивая босыми пятками пыль, к длинному зданию по правую руку. Хотя простыню с красным крестом мы видели отсюда и без него.

Когда подошли, на крыльцо со снятыми, я отметил, дверьми, вышел врач в забрызганной красно-бурым шапочке и маске. Халат, видимо, сбросил на пол в операционной, и это было очень вежливо с его стороны.

— Кто интубировал капитана? — профессионально поздоровался он.

— Я, товарищ военврач второго ранга, сержант медслужбы…

— Спасибо, коллега, — «испортил» он знакомство. — Ловко придумано на щеке писать время ранения и интубации! Трубку долго держать нельзя, а тут всё… хм… налицо.

— Товарищ военврач… — начал было я, но опять не срослось.

— Петров, Василий Иванович, как Чапаев, — протянул он руку, спускаясь ко мне.

— Николин Иван, — пожал я чистую, но твёрдую ладонь с ногтями, состриженными «до мяса», как и у меня. Он, кажется, тоже это подметил.

— Хирург?

— Студент, Василий Иванович, Белорусский государственный.

— Майор — ваша работа?

— Моя.

— А как вы собрали ему лопатку? Мы с коллегами не смогли понять, и на снимках какая-то ерунда. Часть кости подвижна.

— Скрепил отломки скобками Мишеля на сетке из кетгута, часть подшил к рёбрам, а сверху — ножницы… А у вас есть рентген⁈

— Разумеется! — он расправил плечи так, будто сам лично спаял тут, на берегу, аппарат.

— У меня раненая с трещиной бедренной, и трое с осколками, нам бы… — начал было я, но тут раздалось покашливание, которое можно было бы назвать «полуделикатным». Или на треть даже.

— Товарищ военврач второго ранга, разрешите доложить! — Оксана стояла по стойке «смирно». При учёте её изрядно пережившего за последние сутки «обмундирования» и статей, это смотрелось в равной степени оригинально и тревожно. Потому что последние оставшиеся булавки держались «на соплях». Василий Иванович только кивнул, не найдя слов.

— Товарищ военврач второго ранга, у нас, помимо трещины бедра, троих с осколками и двух ампутантов, один с проникающим грудной клетки и ещё один с инфарктом. И все сутки почти не жравши, мать-то их за ногу да об угол, — предельно лаконично доложила военфельдшер.

— Действительно, Василий Иванович, я не с того начал, — опомнился я. Дорвался, тоже мне, до рентгена.

— На сортировку, коллеги, немедленно на сортировку, — подхватился и военврач, лично указывая путь. Хотя там трудно было промахнуться.

Я махнул, и носилки потянулись за нами.

На приёме был парень чуть старше нынешнего меня, который мне почему-то сразу не понравился. То ли узкими усиками над верхней губой, то ли блестящими прилизанными и примазанными чем-то чёрными волосами. От нас, вырвавшихся из окружения, он отличался, как собравший все призы на выставке доберман от помойного пса из того фильма, где про собаку говорили: «паршивый», «нервный» и «всё равно издохнет».

— Это, коллега, доктор Губерман, Иван Израилевич. А это — ваш тёзка, Николин, Иван… виноват, не упомню вашего отчества, — тут представление друг другу вышло более традиционным.

— Николаевич. Но можно просто Иван, — кивнул я доберману, оказавшемуся Губерманом. Тот только чуть повёл бровью, будто делая вид, что со всякой швалью общаться ему недосуг. Но мне было не важно. — «Красных нет», двое «жёлтых» с проникающим и с нагноением, остальные «зелёные».

Оба врача замерли, будто пытаясь понять сказанное мной, словно я говорил на каком-то другом языке. А мне только сейчас аукнулось в памяти, что тут, в сорок первом, маркировка по цветам была иной. В моём времени «красным» был тот, кого нужно было срочно класть на стол. «Жёлтых» — менее срочно. Тут совпадение было только с первым цветом, а жёлтыми талонами на сортировке отмечали инфекционных больных, которых требовалось немедленно тащить в изолятор.

— Извините, товарищи, путаюсь после контузии, — потёр я висок. — «Синие» с проникающим и нагноением, остальные «белые».

Эта кодировка была принята гораздо быстрее, Петро и Пал Палыча укатили вглубь здания первыми. Следом потянулись остальные, включая Загорского, которого осмотрел Петров, постановив, что мой диагноз с инфарктом оказался верным. Они, как это бывает, нашли общих знакомых, и Василий Иванович только что не лично покатил Петра Семёновича дальше.

— Иван… Израилевич, — обратился я к модному. — Подскажите, пожалуйста, где нам можно встать на довольствие?

Тот вскинул глаза и поднял брови, будто с ним заговорил человеческим голосом деревянный домик деревенского сортира.

— Эм-м-м… Вы уже пгошли… фильтгацию? — заметно картавя, спросил он, глядя куда-то сильно левее моего лица.

— Пока нет, — удивился я, тоже глянув налево. Где никого не было.